Неточные совпадения
Посланные пришли к счастливому человеку и хотели с него снять рубашку; но счастливый был
так беден,
что на нем не было и рубашки.
Дурной воздух бывает
такой тяжелый,
что в нем ни человек и никакое животное жить не может.
Бывают места под землей, где этот воздух собирается, и если попадешь в
такое место, то сейчас умираешь. Для этого в рудниках делают лампы, и прежде
чем человеку идти в
такое место, спускают туда лампу. Если лампа тухнет, то и человеку нельзя идти; тогда пускают туда чистого воздуха до тех пор, пока может огонь гореть.
Лисица засмеялась и сказала: «Мы делаем это не для того, чтобы обманывать собак; а делаем это для того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас и мы видим,
что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону; а для того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, —
так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться.
У меня были старые тутовые деревья в саду. Еще дедушка мой посадил их. Мне дали осенью золотник семян шелковичных червей и присоветовали выводить червей и делать шелк. Семена эти темно-серые и
такие маленькие,
что в моем золотнике я сосчитал их 5835. Они меньше самой маленькой булавочной головки. Они совсем мертвые: только когда раздавишь,
так они щелкнут.
Червячки были черные, мохнатые и
такие маленькие,
что трудно было их рассмотреть. Я поглядел в увеличительное стекло на них и увидал,
что они в яичке лежат свернутые колечком, и как выходят,
так выпрямляются. Я пошел в сад за тутовыми листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол и принялся готовить для червей место,
так, как меня учили.
Так старшие черви жили пять дней. Уже они очень выросли и стали есть в 10 раз больше против прежнего. На пятый день я знал,
что им надо засыпать, и всё ждал, когда это будет. К вечеру на 5-й день точно один старший червяк прилип к бумаге и перестая есть и шевелиться.
Он забрался в угол, протянул ниток шесть на вершок от себя во все стороны, повис на них, перегнулся подковой вдвое и стал кружить головой и выпускать шелковую паутину,
так,
что паутина обматывалась вокруг него.
Я знал,
что из этих куколок с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на них, не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день. стал смотреть,
что будет с теми, каких я оставил.
Но подумал, не
так ли начинается? и стал смотреть,
что будет.
Я долго не мог разобрать,
что это
такое.
А молодой мужик-медвежатник спорил со стариком и говорил,
что обойти теперь можно. «По этому снегу, — говорит, — медведь далеко не уйдет, — медведь жирный. Он нынче же ляжет. А не ляжет,
так я его на лыжах догоню».
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба. И
такой мне хлеб вкусный показался,
что я в жизнь
такого не ел. Посидели мы; уж и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
Я
так крепко спал,
что и забыл, где я заснул. Оглянулся я —
что за чудо! Где я? Палаты какие-то белые надо мной, и столбы белые, и на всем блестки блестят. Глянул вверх — разводы белые, а промеж разводов свод какой-то вороненый, и огни разноцветные горят. Огляделся я, вспомнил,
что мы в лесу и
что это деревья в снегу и в инее мне за палаты показались, а огни — это звезды на небе промеж сучьев дрожат.
В ночь иней выпал: и на сучьях иней, и на шубе моей иней, и Демьян весь под инеем, и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна. Стали мы на лыжи и пошли. Тихо в лесу; только слышно, как мы лыжами по мягкому снегу посовываем, да кое-где треснет дерево от мороза, и по всему лесу голк раздается. Один раз только живое что-то зашумело близехонько от нас и прочь побежало. Я
так и думал,
что медведь. Подошли к тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи, и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.
«Видно, промах или плохо попал, — уйдет, — думаю, — теперь медведь назад, а ко мне уже не выскочит!»
Что такое?
Если в воду налить водки, то вода и водка перемешаются
так,
что глазом не разберешь, — есть ли в воде водка, или нет, и много ли ее, или мало.
Оттого воздух и нужен для горения,
что в нем есть кислород. Чтобы огонь разгорелся, на него дуют, машут, а если хочешь, чтобы загоревшаяся вещь погасла, сделай
так, чтобы вокруг нее не было воздуха: накрой ее, зажми со всех сторон, и она погаснет.
Но всего больше весь воздух шевелится и ходит оттого,
что — как он где нагреется,
так поднимается кверху, а как остынет,
так идет книзу.
«Эх! штука-то важная! — сказал мужик. — Живо жалко!» А мне
так было жалко,
что я поскорее отошел к другим рабочим.
Росла она на самой дороге и была
такая старая и толстая,
что ей не могло быть меньше 10 лет.
Так же, как из воды выскакивают наверх пузыри, надутые летучею водой, потому
что они легче воды, —
так из воздуха выскочит на самый верх воздуха пузырь, надутый газом — водородом, или горячим воздухом, потому
что горячий воздух легче холодного воздуха, а водород легче всех газов.
Шар взлетел
так высоко,
что скрылся из виду: полетал и потом спустился благополучно.
Я простился с своими, сел в лодку, осмотрел, все ли мои припасы были по местам, и закричал: «Пускай!» Канаты подрезали, и шар поднялся кверху, сначала тихо, — как жеребец сорвался с привязи и оглядывался, — и вдруг дернул кверху и полетел
так,
что дрогнула и закачалась лодка.
Я взмахнул им шляпой и не успел опять надеть ее, как уж я был
так высоко,
что с трудом мог разобрать людей.
Первую минуту мне стало жутко и мороз пробежал по жилам; но потом вдруг
так стало весело на душе,
что я забыл бояться.
Мне казалось,
что я царь над всем городом и народом, —
так мне весело было наверху.
Я запел, но голос мой был
такой слабый,
что я удивился и испугался своему голосу.
Когда поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — все весело, хорошо, на все радуешься; а вот только поголодай день-другой, и все
так противно станет,
что и не смотрел бы на свет божий.
И
так полюбишь свою дружку,
что нет тебе покоя — все о ней думаешь: сыта ли, тепла ли она?
Только хрустни в лесу ветка, зашурши листья,
так весь и затрясешься от страха, забьется сердце, точно выскочить хочет, и летишь
что есть духу.
У него была электрическая машина, и он показывал своим ученикам,
что такое электричество.
Он толковал им,
что бывает
такая же искра от сургуча и от янтаря.
Вдруг он увидал,
что мертвые лягушки на столе дрыгают ногами. Он стал присматриваться и заметил,
что всякий раз, как он пустит искру из электрической машины, лягушки дрыгнут ногами. Гальвани набрал еще лягушек и стал над ними делать опыты. Всякий раз выходило
так,
что как пустит искру,
так мертвые лягушки станут, как живые, шевелить ногами.
Сидит Жилин за татарином, покачивается, тычется лицом в вонючую татарскую спину. Только и видит перед собой здоровенную татарскую спину, да шею жилистую, да бритый затылок из-под шапки синеется. Голова у Жилина разбита, кровь запеклась над глазами. И нельзя ему ни поправиться на лошади, ни кровь обтереть. Руки
так закручены,
что в ключице ломит.
Велел ей что-то отец. Убежала и опять пришла, принесла кувшинчик жестяной. Подала воду, сама села на корточки, вся изогнулась
так,
что плечи ниже колен ушли. Сидит, глаза раскрыла, глядит на Жилина, как он пьет, как на зверя какого.
Тут татары заговорили часто, все вдруг. Начал Абдул кричать на красного, залопотал
так,
что слюни изо рта брызжут. А красный только жмурится да языком пощелкивает.
— А ты ему, собаке, скажи,
что если он меня пугать хочет,
так ни копейки ж не дам, да и писать не стану. Не боялся, да и не буду бояться вас, собак!
Так и ахнул Жилин, — узнал Костылина. И его поймали. Посадили их рядом; стали они рассказывать друг другу, а татары молчат, смотрят. Рассказал Жилин, как с ним дело было; Костылин рассказал,
что лошадь под ним стала и ружье осеклось и
что этот самый Абдул нагнал его и взял.
Жил
так Жилин с товарищем месяц целый. Хозяин все смеется. — Твоя, Иван, хорош, — моя, Абдул, хорош, — А кормил плохо, — только и давал,
что хлеб пресный из просяной муки, лепешками печеный, а то и вовсе тесто исиеченое.
Прожил
так Жилин месяц. Днем ходит по аулу или рукодельничает, а как ночь придет, затихнет в ауле,
так он у себя в сарае копает. Трудно было копать от камней, да он подпилком камни тер, и прокопал он под стеной дыру,
что спору пролезть. «Только бы, — думает, — мне место хорошенько узнать, в какую сторону идти. Да не сказывают никто татары».
Стало солнышко закатываться. Стали снеговые горы из белых — алые; в черных горах потемнело; из лощин пар поднялся, и самая та долина, где крепость наша должна быть, как в огне загорелась от заката. Стал Жилин вглядываться, — маячит что-то в долине, точно дым из труб. И
так и думается ему,
что это самое — крепость русская.
Пошли дальше. Уж высожары спускаться стали, до утра недалеко. А туда ли идут, нет ли, — не знают. Думается
так Жилину,
что по этой самой дороге его везли и
что до своих — верст десять еще будет; а приметы верной нет, да и ночь — не разберешь. Вышли на полянку. Костылин сел и говорит...
Только подумал — глядь: налево, на бугре, стоят трое татар, десятины на две. Увидали его, — пустились к нему.
Так сердце у него и оборвалось. Замахал руками, закричал
что было духу своим...
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там
такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И
так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней,
чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?