Неточные совпадения
— Да вот как: жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, и все то время пахала да возила, а прошлым годом ослепла и все работала на рушалке; а вот намедни
стало мне
не в силу кружиться, я и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь и бросили. Очнулась я, насилу выбралась, и куда иду — сама
не знаю. — Волк говорит...
Точно пушечное ядро, шлепнуло тело мальчика в море, и
не успели волны закрыть его, как уже 20 молодцов матросов спрыгнули с корабля в море. Секунд через 40 — они долги показались всем — вынырнуло тело мальчика. Его схватили и вытащили на корабль. Через несколько минут у него изо рта и из носа полилась вода, и он
стал дышать.
Орешник глушил его и
не давал солнца. Но дубок тянулся кверху и
стал сильнее в тени орешника. Прошло сто лет. Орешник давно засох, а дуб из желудя поднялся до неба и раскинул шатер на все стороны.
Вдруг староста почувствовал, что веревка ослабла; он окликнул скотницу, но она
не отвечала. Староста поглядел в колодезь и увидел, что баба лежит в воде головой и кверху ногами. Староста
стал кричать и звать народ; но никого
не было. Пришел только один конюх. Староста велел ему держать колесо, а сам вытянул веревку, сел на палку и полез в колодезь.
Пленные англичане, когда побыли там несколько часов,
стали задыхаться, — и под конец ночи из них 123 умерло, а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового
не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на тот, что был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат, то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.
Захотелось волку съесть ягненка, и
стал он к нему придираться. «Ты, — говорит, — мне воду мутишь и пить
не даешь».
Старый больной лев лежал в пещере. Приходили все звери проведывать царя, только лисица
не бывала. Вот волк обрадовался случаю и
стал пред львом оговаривать лисицу.
Вдруг один дурачок увидал царя и закричал: «Смотрите: царь по улицам ходит раздевшись!» И царю
стало стыдно, что он
не одет, и увидали, что на царе ничего
не было.
Но раз весной я пошел в сад и заметил, что почка на тутовнике
стала распускаться, и на припоре солнечном уж был лист. Я вспомнил про семена червей и дома
стал перебирать их и рассыпал попросторнее. Большая часть семечек были уже
не темно-серые, как прежде, а одни были светло-серые, а другие еще светлее, с молочным отливом.
Я знал, что из этих куколок с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на них,
не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день.
стал смотреть, что будет с теми, каких я оставил.
Но подумал,
не так ли начинается? и
стал смотреть, что будет.
Стали мы спрашивать мужиков-медвежатников, можно или нельзя обойти теперь этого медведя? Старик медвежатник говорит: «Нельзя, надо медведю дать остепениться; дней чрез пять обойти можно, а теперь за ним ходить — только напугаешь, он и
не ляжет».
Медвежий след издалека был виден. Видно было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался и выворачивал снег. Мы шли сначала в виду от следа, крупным лесом; а потом, как пошел след в мелкий ельник, Демьян остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно быть, здесь ляжет. Присаживаться
стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа и круг дадим. Только тише надо,
не кричать,
не кашлять, а то спугнешь».
А уж заря сквозь лес краснеться
стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба. И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого
не ел. Посидели мы; уж и смеркаться
стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
Стал я подниматься, слышу — давит меня что-то,
не пускает.
Деревья, травы и все растения тоже дышат, только они
не втягивают в себя воздух, как мы втягиваем грудью, а вбирают его всеми листочками и молодою корой. И из всех листочков тоже незаметно выдыхается воздух; и этот воздух тоже
не такой, как обыкновенный: в нем меньше углекислоты и больше кислорода.
Стало быть, растениям нужна углекислота, которая
не нужна и вредна животным. И вот отчего в лесу воздух Такой здоровый: там углекислоты меньше и кислорода больше.
Когда мы вырубали эти молодые топольки, мне иногда жалко
становилось смотреть, как разрубали под землею их сочные коренья, как потом вчетвером мы тянули и
не могли выдернуть надрубленный тополек.
Когда я срубил ее, мы с мужиками
стали ее оттаскивать; но сколько мы ни тащили,
не могли ее сдвинуть: она как будто прилипла.
Если взять надутый пузырь и опустить его в воду, а потом пустить, то пузырь выскочит на верх воды и
станет по ней плавать. Точно так же, если кипятить чугун воды, то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом; и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой, а как нагреется вся вода, то пузыри выскакивают
не переставая: тогда вода кипит.
С тех пор, как
стало пасмурно, внизу ничего
не было видно.
Мне
не слыхать было, чтобы я поднимался, ничто
не шевелилось, но дышать мне
становилось все тяжелее и тяжелее.
Опять мне радостно
стало на душе и
не хотелось спускаться; но вдруг что-то зашумело подле меня, и я увидал орла.
На другой вечер козел вперед коровы вернулся с поля, расставил ноги и
стал перед старухой. Старуха замахнулась на него полотенцем, но козел стоял,
не шевелился. Он помнил, что старуха обещала хлеба корове, чтобы стояла смирно. Старуха видит, что козел
не пронимается, взяла палку и прибила его.
Ходит солнце низко зимой, стороною,
не упирает лучами в землю, и ничто
не шевелится.
Станет солнышко ходить выше над головами,
станет светить в припор к земле, отогревается все на свете и начнет шевелиться.
Когда поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — все весело, хорошо, на все радуешься; а вот только поголодай день-другой, и все так противно
станет, что и
не смотрел бы на свет божий.
Вот он и
стал пытать,
не будут ли мертвые лягушки двигать ногами и от воздушного электричества. Для этого он взял лягушек, снял с них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил их медными крючками к крыше под железный желоб. Он думал, что когда найдет гроза и в воздухе будет много электричества, то через медную проволоку электричество пройдет в лягушек, и они начнут шевелиться.
Только гроза проходила несколько раз, а лягушки
не шевелились. Гальвани
стал уже снимать их, да, снимаючи, тронул лягушечьей ногой о желоб, — и нога дрыгнула. Гальвани снял лягушек и
стал пробовать так: он привязал к медному крючку железную проволоку и проволокой трогал лягушечью лапу, — и лапа дрыгала.
Вольта и
стал пробовать, как бы делать электричество
не так, как прежде его делали.
После Вольты придумали еще усилить электричество тем, что промеж металлов
стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество
стало еще сильнее, так что уж
не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы было электричество; а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке будет электричество, и будет выходить искра из проволоки.
Жилин и раздумался: «И в самом деле: плоха уж старуха
стала; может, и
не придется увидать. Поехать; а если невеста хороша — и жениться можно».
Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего
не сделаешь. Пустил он лошадь назад к солдатам — думал уйти. Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая, а под теми еще добрее, да и наперерез скачут.
Стал он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь,
не удержит, прямо на них летит. Видит — близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.
Почти всю эту ночь
не спал Жилин. Ночи короткие были. Видит — в щелке светиться
стало. Встал Жилин, раскопал щелку побольше,
стал смотреть.
Жилин
стал на своем: «Больше пятисот рублей
не дам. А убьете, — ничего
не возьмете».
Заболел раз татарин, пришли к Жилину: «Поди, полечи». Жилин ничего
не знает, как лечить. Пошел, посмотрел, думает: «Авось поздоровеет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, помешал. При татарах нашептал на воду, дал выпить. Выздоровел на его счастье татарин.
Стал Жилин немножко понимать по-ихнему. И которые татары привыкли к нему, — когда нужно, кличут: «Иван, Иван!» — а которые все, как на зверя, косятся.
Уж поздно
стало. Слышно — мулла прокричал. Стадо гонят — коровы ревут. Малый все зовет: «Пойдем», а Жилину и уходить
не хочется.
Пошли дальше. Уж высожары спускаться
стали, до утра недалеко. А туда ли идут, нет ли, —
не знают. Думается так Жилину, что по этой самой дороге его везли и что до своих — верст десять еще будет; а приметы верной нет, да и ночь —
не разберешь. Вышли на полянку. Костылин сел и говорит...
Подхватил опять на плечи, попер. Прошел он так с версту. Все лес идет и
не видать выхода. А туман уж расходиться
стал, и как будто тучки заходить
стали,
не видать уж звезд. Измучился Жилин.
Собрались татары в кружок, и старик из-под горы пришел.
Стали говорить. Слышит Жилин, что судят про них, что с ними делать. Одни говорят: надо их дальше в горы услать, а старик говорит: «надо убить». Абдул спорит, говорит: «я за них деньги отдал, я за них выкуп возьму». А старик говорит: «ничего они
не заплатят, только беды наделают. И грех русских кормить. Убить, — и кончено».
Житье им
стало совсем дурное. Колодки
не снимали и
не выпускали на вольный свет. Кидали им туда тесто непеченое, как собакам, да в кувшине воду спускали. Вонь в яме, духота, мокрота. Костылин совсем разболелся, распух, и ломота во всем теле
стала; и все стонет или спит. И Жилин приуныл, видит — дело плохо. И
не знает, как выбраться.
— Что давно
не бывала? А я тебе игрушек наделал. На вот! —
Стал ей швырять по одной. А она головой мотает,
не смотрит.
Вот сидит вечером Жилин и думает: «что будет?» Все поглядывает вверх. Звезды видны, а месяц еще
не всходил. Мулла прокричал, затихло все.
Стал уже Жилин дремать, думает: «побоится девка».
Потащила она шест, а Жилин под гору пошел. Слез под кручь, взял камень вострый,
стал замок с колодки выворачивать. А замок крепкий, — никак
не собьет, да и неловко. Слышит, бежит кто-то с горы, легко попрыгивает. Думает: «верно, опять Дина». Прибежала Дина, взяла камень и говорит...
Перекрестился Жилин, подхватил рукой замок на колодке, чтобы
не бренчал, пошел по дороге, — ногу волочит, а сам все на зарево поглядывает, где месяц встает. Дорогу он узнал. Прямиком идти верст восемь. Только бы до лесу дойти прежде, чем месяц совсем выйдет. Перешел он речку, — побелел уже свет за горой. Пошел лощиной, идет, сам поглядывает:
не видать еще месяца. Уж зарево посветлело и с одной стороны лощины все светлее, светлее
становится. Ползет под гору тень, все к нему приближается.
Уж
стал месяц бледнеть, роса пала, близко к свету, а Жилин до края леса
не дошел. «Ну, — думает, — еще тридцать шагов пройду, сверну в лес и сяду». Прошел тридцать шагов, видит — лес кончается. Вышел на край — совсем светло, как на ладонке перед ним степь и крепость, и налево, близехонько под горой, огни горят, тухнут, дым стелется и люди у костров.
Испугались татары, —
не доезжаючи,
стали останавливаться. И подбежал Жилин к казакам.
Мужику тут Вольга
стал покрикивать,
Мужику колпаком
стал помахивать:
«Ты, мужик-пахарек, ты постой, пожди,
За тобою, мужик,
не угонишься».