Неточные совпадения
Шли по лесу два товарища, и выскочил на них медведь. Один бросился бежать, влез на дерево и спрятался, а
другой остался на дороге. Делать было ему нечего — он упал наземь и притворился мертвым.
Желудь намок, лопнул и уцепился крючком ростка в землю, а
другой росток пустил кверху.
Двое спускали его, а
другие все смотрели в колодезь, что будет с Иваном.
Старостина жена и мать голосили у колодца,
другие их унимали, а мужики цепляли в колодце баграми и старались вытащить мертвых.
И каждый думал только про себя, что он не видит, а думал, что
другие все видят.
Лисица засмеялась и сказала: «Мы делаем это не для того, чтобы обманывать собак; а делаем это для того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас и мы видим, что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону; а для того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в
другую, — так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться.
Но раз весной я пошел в сад и заметил, что почка на тутовнике стала распускаться, и на припоре солнечном уж был лист. Я вспомнил про семена червей и дома стал перебирать их и рассыпал попросторнее. Большая часть семечек были уже не темно-серые, как прежде, а одни были светло-серые, а
другие еще светлее, с молочным отливом.
На
другое утро я рано посмотрел яички и увидал, что из одних червячки уже вышли, а
другие разбухли и налились. Они, видно, почувствовали в своих скорлупках, что корм их поспел.
На
других червей, когда они вывелись, я так же наложил бумагу с листом, и все пролезли в дырочки и принялись есть. На каждом листе бумаги все червяки собирались вместе и с краев объедали лист. Потом, когда съедали всё, то ползли по бумаге и искали нового корма. Тогда я накладывал на них новые листы дырявой бумаги с тутовым листом, и они перелезали на новый корм.
На
другие сутки я долго караулил его. Я знал, что черви нисколько раз линяют, потому что вырастают и им тесно в прежней шкуре, и они надевают новую.
Других уже я не трогал, а они все так же выбирались из своих рубашек; и только некоторые пропадали, а все почти, хотя и долго мучались, но выползали-таки из старой рубашки.
Чуть видно его было; а на
другое утро уж его и совсем не видно было за паутиной: он весь обмотался шелком, и всё еще мотал.
Потом я заметил, что лапка просунулась в дырку, потом
другая, — и лапки цеплялись и выкарабкивались из куколки.
На
другой год я выкормил уже больше червей и больше вымотал шелку.
Один ощупал ногу,
другой — хвост, третий — репицу, четвертый — брюхо, пятый — спину, шестой — уши, седьмой — клыки, осьмой — хобот.
Другой слепой сказал: «Они похожи на веники»; этот щупал хвост.
Я говорю: «Это
другой медведь».
Прошли мы так с полверсты; смотрим — уж Демьян с
другой стороны к нам бежит на лыжах, машет рукой, чтоб к нему шли.
Осмотрел я свои два ружья, взвел курки и стал раздумывать, где бы мне получше стать. Сзади меня в трех шагах большая сосна. «Дай стану у сосны и ружье
другое к ней прислоню». Полез я к сосне, провалился выше колен, обтоптал у сосны площадку аршина в полтора и на ней устроился. Одно ружье взял в руки, а
другое с взведенными курками прислонил к сосне. Кинжал я вынул и вложил, чтобы знать, что в случае нужды он легко вынимается.
Хватился я за
другое ружье; но только взялся рукой, уж он налетел на меня, сбил с ног в снег и перескочил через.
Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно и всунуть в него курилку, то она сейчас загорится огнем. Стало быть, от него дерево и всякая
другая вещь горит сильнее. А если кислорода нет в воздухе и всунуть в такой воздух курилку, она погаснет.
Другая часть воздуха — азот. В нем дышать нельзя, и вещи не могут гореть.
Третья часть воздуха — углекислый газ, углекислота. Она тоже не годится ни для дыхания, ни для горения. Этого газа мало в воздухе, но он везде есть. Когда же его наберется много, то он опускается и собирается внизу, потому что он тяжелее
других газов.
Если бы газы не делались новые, не смешивались бы с
другими, не переменялись бы, то воздух бы стоял над землею и не шевелился бы, как вода в ведре, когда она устоится; но на земле беспрестанно делаются новые газы, и те, какие есть, смешиваются с
другими веществами.
Каждый человек, каждое животное когда дышит, то выбирает из воздуха кислород и в самом себе смешивает его с веществами своего тела, а выпускает уже
другим газом.
Вода в одном месте из жидкой делается летучею, водяным газом, невидимым паром; в
другом месте из летучей воды делается жидкая.
Больше всего разрослись и глушили
другие деревья — тополь и черемуха.
«Эх! штука-то важная! — сказал мужик. — Живо жалко!» А мне так было жалко, что я поскорее отошел к
другим рабочим.
Дальше, в
другой чаще, росла
другая такая же черемуха, даже еще потолще.
Я сказал: «Посмотри, не зацепили ли где?» Работник подлез под нее и закричал» «Да у ней
другой корень, вот на дороге!» Я подошел к нему и увидал, что это была правда.
Рано утром мужики пришли к лугу, сняли кафтаны, наточили косы и пошли
друг за.
другом подрезать траву и класть рядами.
Если взять надутый пузырь и опустить его в воду, а потом пустить, то пузырь выскочит на верх воды и станет по ней плавать. Точно так же, если кипятить чугун воды, то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом; и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом
другой, а как нагреется вся вода, то пузыри выскакивают не переставая: тогда вода кипит.
Тогда они сделали
другой шар побольше, подвязали под шар барана, петуха и утку и пустили.
Скоро мне стали видны поля, лес и у леса деревня, и к деревне идет стадо. Я слышал голоса народа и стада. Шар мой спускался тихо. Меня увидали. Я закричал; и бросил им веревки. Сбежался народ. Я увидел, как мальчик первый поймал веревку.
Другие подхватили, прикрутили шар к дереву, и я вышел. Я летал только 3 часа. Деревня эта была за 250 верст от моего города.
На
другой вечер козел вперед коровы вернулся с поля, расставил ноги и стал перед старухой. Старуха замахнулась на него полотенцем, но козел стоял, не шевелился. Он помнил, что старуха обещала хлеба корове, чтобы стояла смирно. Старуха видит, что козел не пронимается, взяла палку и прибила его.
Потом старый ворон взял
другого вороненка и также понес его через море.
Другой раз и палками-то, и камнями в тебя кидают, и волки и собаки хватают, а ты все не отстаешь.
Другой раз заяц пробежит, птица трепещется или сухая ветка обломится, а ты думаешь — зверь, да и набежишь на зверя.
Но в это время
другой ученый Вольта стал пробовать по-своему и показал всем, что Гальвани ошибся.
Он пробовал сводить вместе железо и медь и
другие металлы и дошел до того, что из одного соединения металлов: серебра, платины, цинка, олова, железа — он производил электрические искры.
Электричество в земле бежит опять назад к стаканчикам и поднимается к ним из земли по
другой проволоке; так что электричество между двух мест не переставая ходит кругом, как в кольце, — по проволоке в землю и назад по земле, и опять по проволоке, и опять по земле.
Если по проволоке пустить электричество и проволокою этой обмотать кусок железа, то железо это сделается магнитом и будет к себе притягивать
другое железо.
Как только на
другом конце — хоть за 100 верст — разведут концы проволоки врозь, электричество перестает ходить кругом, и железный столбик перестает быть магнитом и молоточек от него отпадает.
И так можно с одной станции на
другую постукивать молоточком.
Водяной вынес
другой, серебряный топор.
Остановился, раздумывает. И подъезжает к нему на лошади
другой офицер, Костылин, с ружьем, и говорит...
А Костылин, заместо того чтобы подождать, только увидал татар — закатился что есть духу к крепости. Плетью ожаривает лошадь то с того бока, то с
другого. Только в пыли видно, как лошадь хвостом вертит.
Сняли татары седло, сбрую. Сел татарин с красной бородой на лошадь, а
другие подсадили Жилина к нему на седло; а чтобы не упал, притянули его ремнем за пояс к татарину и повезли в горы.
А Жилину пить хочется, в горле пересохло; думает — хоть бы пришли проведать. Слышит — отпирают сарай. Пришел красный татарин, а с ним
другой, поменьше ростом, черноватенький. Глаза черные, светлые, румяный, бородка маленькая, подстрижена; лицо веселое, все смеется. Одет черноватый еще лучше: бешмет шелковый синий, галунчиком обшит. Кинжал на поясе большой, серебряный; башмачки красные, сафьянные, тоже серебром обшиты. А на тонких башмачках
другие толстые башмаки. Шапка высокая, белого барашка.
Прибежала девочка — тоненькая, худенькая, лет тринадцати и лицом на черного похожа. Видно, что дочь. Тоже — глаза черные, светлые и лицом красивая. Одета в рубаху длинную, синюю, с широкими рукавами и без пояса. На полах, на груди и на рукавах оторочено красным. На ногах штаны и башмачки, а на башмачках
другие с высокими каблуками; на шее монисто, всё из русских полтинников. Голова непокрытая, коса черная, и в косе лента, а на ленте привешаны бляхи и рубль серебряный.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.