Неточные совпадения
— Да вот как: жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, и все
то время пахала да возила,
а прошлым годом ослепла и все работала на рушалке;
а вот намедни стало мне не в силу кружиться, я и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь и бросили. Очнулась я, насилу выбралась, и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит...
«
А он сказал мне, что — плохие люди
те, которые в опасности от товарищей убегают».
Обезьяна села на первой перекладине мачты, сняла шляпу и стала зубами и лапами рвать ее. Она как будто дразнила мальчика, показывала на него и делала ему рожи. Мальчик погрозил ей и крикнул на нее, но она еще злее рвала шляпу. Матросы громче стали смеяться,
а мальчик покраснел, скинул куртку и бросился за обезьяной на мачту. В одну минуту он взобрался по веревке на первую перекладину; но обезьяна еще ловчее и быстрее его, в
ту самую минуту, как он думал схватить шляпу, взобралась еще выше.
Стоило ему только оступиться — и он бы вдребезги разбился о палубу. Да если б даже он и не оступился,
а дошел до края перекладины и взял шляпу,
то трудно было ему повернуться и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него и ждали, что будет.
Пленные англичане, когда побыли там несколько часов, стали задыхаться, — и под конец ночи из них 123 умерло,
а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух,
а нового не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на
тот, что был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат,
то собирают в себя хороший воздух,
а выдыхают дурной.
Ягненок говорит: «Ах, волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да и
то кончиками губ пью».
А волк говорит: «Ну, так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я, волк, и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился и говорит: «Тебя не переговоришь. Так я натощак, за
то и съем тебя».
Потом Архимед всю корону свесил в воде, позвал царя и сказал: «С фунта чистого золота, если весить в воде, остается гирька;
а если весить серебро в воде, остаются две гирьки с фунта; стало быть, если корона вся из чистого золота и в ней 12 фунтов,
то в двенадцати фунтах надо снять с весов 12 гирек.
Кто умен,
тот будет видеть,
а кто глуп,
тот рядом будет стоять и не будет видеть платья нашей работы».
Лисица засмеялась и сказала: «Мы делаем это не для
того, чтобы обманывать собак;
а делаем это для
того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас и мы видим, что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону;
а для
того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, — так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться.
Они лежали у меня на полке, и когда листа не было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром что они слепые. Как только червяк подойдет к обрыву, он, прежде чем спускаться, изо рта выпустит паутину и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится, и если хочет спуститься — спустится,
а если хочет вернуться назад,
то втянется назад по своей паутинке.
Если размотать всю его паутину,
то выйдет иногда больше версты,
а редко меньше.
Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился, да и труднее стало ехать.
То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь,
то промеж ног елочка подвернется,
то лыжа свернется без привычки,
то на пень,
то на колоду наедешь под снегом. Стал я уж уставать. Снял я шубу, и пот с меня так и льет.
А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется. И мою шубу еще себе за плечи перекинул и всё меня понукает.
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо
того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня.
А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Вода расходится в воздухе, делается летучею; и когда много воды в воздухе, он бывает сырой, когда мало — сухой. Когда в закрытом месте надышат люди, воздух бывает дурной, нездоровый;
а на открытых местах или в лесу — воздух здоровый, хороший. Это бывает оттого, что в закрытой комнате к обыкновенному воздуху прибавился
тот дурной воздух, который выдыхают из себя люди и все животные.
Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно и всунуть в него курилку,
то она сейчас загорится огнем. Стало быть, от него дерево и всякая другая вещь горит сильнее.
А если кислорода нет в воздухе и всунуть в такой воздух курилку, она погаснет.
Когда мы дышим,
то кислород уходит в наше тело, и в
том воздухе, который мы выдыхаем, кислорода меньше, чем в обыкновенном воздухе,
а зато больше углекислоты. Вот отчего воздух становится дурным от дыхания.
Все это будет сначала кружиться, шевелиться, толкать друг друга,
а потом все найдет себе место и расстановится: что тяжелее,
то скорее пойдет книзу; что легче,
то скорей пойдет наверх.
Каждый человек, каждое животное когда дышит,
то выбирает из воздуха кислород и в самом себе смешивает его с веществами своего тела,
а выпускает уже другим газом.
Я думал, что отростки вытягивают сок из старого тополя,
а вышло наоборот. Когда я рубил их, старый тополь уже умирал. Когда распустились листья, я увидал (он расходился на два сука), что один сук был голый; и в
то же лето он засох. Он давно уже умирал и знал это и передал свою жизнь в отростки.
А пять лет
тому назад, я знал, что сад был чищен.
Если взять надутый пузырь и опустить его в воду,
а потом пустить,
то пузырь выскочит на верх воды и станет по ней плавать. Точно так же, если кипятить чугун воды,
то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом; и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой,
а как нагреется вся вода,
то пузыри выскакивают не переставая: тогда вода кипит.
А когда выскочит наверх, в легкий воздух,
то начнет плавать по воздуху, как пузырь на воде.
А когда есть тепло,
то есть и движение. Какое ни на есть движение — все от тепла, — либо прямо от солнечного тепла, либо от тепла
того, которое заготовило солнце в угле, в дровах, и в хлебе, и в траве.
Один раз пустынник лег под дерево,
а ворон, голубь, олень и змея собрались ночевать к
тому же месту. Звери стали рассуждать, отчего зло бывает на свете.
А Вольта стал делать его
тем, что железо и медь сводил вместе.
После Вольты придумали еще усилить электричество
тем, что промеж металлов стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество стало еще сильнее, так что уж не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы было электричество;
а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке будет электричество, и будет выходить искра из проволоки.
В стаканчиках набирается электричество, и это электричество проводят по проволоке в
то место, куда хотят,
а из
того места проволоку проводят на землю.
А Костылин, заместо
того чтобы подождать, только увидал татар — закатился что есть духу к крепости. Плетью ожаривает лошадь
то с
того бока,
то с другого. Только в пыли видно, как лошадь хвостом вертит.
Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад к солдатам — думал уйти. Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая,
а под
теми еще добрее, да и наперерез скачут. Стал он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на них летит. Видит — близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.
Поговорили татары, послали куда-то работника,
а сами
то на Жилина,
то на дверь поглядывают. Пришел работник, и идет за ним человек какой-то, толстый, босиком и ободранный; на ноге тоже колодка.
— Я, — говорит, — далеко не уйду, — только на
ту гору поднимусь: мне траву нужно найти — ваш народ лечить. Пойдем со мной; я с колодкой не убегу.
А тебе завтра лук сделаю и стрелы.
От аула другая гора — еще круче,
а за
той горой еще гора.
И поехал Вольга к
тому пахарю —
Целый день ехал с утра до вечера,
А наехать не мог Вольга пахаря.
А у пахаря сошка кленовенька,
Сошники во
той сошке булатные,
Захлеснуты гужочки шелковеньки,
А кобылка во сошке соловенька.
Божья помощь
те, —
Божья помощь пахать да крестьянствовать,
Широку борозду отворачивать
Да коренья, каменья вывертывать!»
Говорит ли мужик таковы слова:
«
А спасибо, Вольга, — благодарствуем, —
Божья помощь, поди-тка, нам надобна.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, //
А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.