Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черным кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: — Не к чему.
Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить [о] брусок.
Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.
Кожу мерина унес драч, над мясом его хлопотливо возятся собаки и вороны, в лесном овраге радостно воют головастые волченята, перед которыми худая волчица выхаркивает куски холстомерова мяса.
Драч совесть выдает свою за образец, А Драч так истцов драл, как алчный волк овец. Он был моим судьей и другом быть мне клялся; Я взятки дать ему, не знав его, боялся; Соперник мой его и знал и сам был плут, Разграбя весь мой дом, призвал меня на суд. Напрасно брал себе закон я в оборону: Драч правдой покривить умел и по закону. Тогда пословица со мной сбылася та, Что хуже воровства честная простота: Меня ж разграбили, меня ж и обвинили И вору заплатить бесчестье осудили.