Неточные совпадения
— Но, но!
поспеешь, дай прежде
напою, — говорил он с
лошадью совершенно так, как говорят с понимающими слова существами, и, обмахнув полой жирную с желобком посредине, разъеденную и засыпанную пылью спину, он надел на красивую молодую голову жеребца узду, выпростал ему уши и чолку и, скинув оброть, повел
поить.
— Не хочешь, не надо, так и знать
будем; уж больше не проси, — сказал Никита, совершенно серьезно и обстоятельно разъясняя свое поведение Мухортому; и опять побежал к сараю, подергивая за повод взбрыкивающую и на весь двор потрескивающую веселую молодую
лошадь.
— Это так, — сказал Василий Андреич. — Ну, а что ж, лошадь-то
будешь покупать к весне? — начал он новый предмет разговора.
— А то рубликов пятнадцать дадите, я на конной куплю, — сказал Никита, знавший, что красная цена бескостречному, которого хочет ему сбыть Василий Андреич, рублей семь, а что Василий Андреич, отдав ему эту
лошадь,
будет считать ее рублей в двадцать пять, и тогда за полгода не увидишь от него денег.
Василий Андреич послушался и пустил
лошадь, как велел Никита. Они ехали так довольно долго. Иногда они выезжали на оголенные зеленя, и сани гремели по колчам мерзлой земли. Иногда выезжали на жнивье, то на озимое, то на яровое, по которым из-под снега виднелись мотавшиеся от ветра полыни и соломины; иногда въезжали в глубокий и везде одинаково белый, ровный снег, сверху которого уже ничего не
было видно.
Лошадь рванулась и тотчас же выбралась на мерзлую насыпь. Очевидно, это
была копаная канава.
Но Василий Андреич не отвечал ему и потрогивал
лошадь; пять верст ровной дороги, из которых две
были лесом, казалось, легко проехать, тем более, что ветер как будто затих и снег переставал.
Василий Андреич щурился, нагибал голову и разглядывал вешки, но больше пускал
лошадь, надеясь на нее. И
лошадь действительно не сбивалась и шла, поворачивая то вправо, то влево по извилинам дороги, которую она чуяла под ногами, так что, несмотря на то, что снег сверху усилился и усилился ветер, вешки продолжали
быть видны то справа, то слева.
Так проехали они минут десять, как вдруг прямо перед
лошадью показалось что-то черное, двигавшееся в косой сетке гонимого ветром снега. Это
были попутчики. Мухортый совсем догнал их и стукал ногами об кресла впереди едущих саней.
Встреча эта развеселила и ободрила Василия Андреича, и он смелее, не разбирая вешек, погнал
лошадь, надеясь на нее. Никите делать
было нечего, и как всегда, когда он находился в таком положении, он дремал, наверстывая много недоспанного времени.
Василий Андреич пошел со стариком в избу, а Никита въехал в отворенные Петрушкой ворота и, по указанию его, вдвинул
лошадь под навес сарая. Сарай
был поднавоженный, и высокая дуга зацепила за перемет. Уж усевшиеся на перемете куры с петухом что-то недовольно заквахтали и поцапались лапками по перемету. Встревоженные овцы, топая копытами по мерзлому навозу, шарахнулись в сторону. Собака, отчаянно взвизгивая, с испугом и злостью по-щенячьи заливалась-лаяла на чужого.
Лошадей во дворе
было шесть, три коровы, два подтелка, штук двадцать овец.
Никита снял кафтан, еще отряхнул его, повесил к печи и подошел к столу. Ему тоже предложили водки.
Была минута мучительной борьбы: он чуть не взял стаканчик и не опрокинул в рот душистую светлую влагу; но он взглянул на Василия Андреича, вспомнил зарок, вспомнил пропитые сапоги, вспомнил бондаря, вспомнил малого, которому он обещал к весне купить
лошадь, вздохнул и отказался.
Ветер
был так силен, что когда он
был вбок и седоки парусили против него, то он накренивал набок санки и сбивал
лошадь в сторону.
Снег
был кое-где по колено, и сани подергивались рывом с каждым движением
лошади.
Василий Андреич молчал, как бы предоставив теперь уже всё Никите. Переобувшись, Никита убрал ноги в сани, надел опять рукавицы, взял вожжи и повернул
лошадь вдоль оврага. Но не проехали они и ста шагов, как
лошадь опять уперлась. Перед ней опять
был овраг.
— Всё теплее тебе будеть, дурачок, — говорил он, надевая опять на
лошадь сверх веретья седелку и шлею. — А не нужна вам дерюжка
будет? Да соломки мне дайте, — сказал Никита, окончив это дело и опять подойдя к саням.
Истинно необразованность», — подумал Василий Андреич и хотел
было снять с
лошади веретье и накрыть Никиту, но холодно
было вставать и ворочаться, и
лошадь, боялся, как бы не застыла.
«Что лежать-то, смерти дожидаться! Сесть верхом — да и марш», — вдруг пришло ему в голову. «Верхом
лошадь не станет. Ему, — подумал он на Никиту, — все равно умирать. Какая его жизнь! Ему и жизни не жалко, а мне, слава богу,
есть чем пожить…»
И он, отвязав
лошадь, перекинул ей поводья на шею и хотел вскочить на нее, но шубы и сапоги
были так тяжелы, что он сорвался.
— Слушай вас, дураков! Что ж, пропадать так, ни за что? — крикнул Василий Андреич и, подправляя под колена развевающиеся полы шубы, повернул
лошадь и погнал ее прочь от саней по тому направлению, в котором он предполагал, что должен
быть лес и сторожка.
Хотя ему еще
было тепло от выпитого чая и оттого, что он много двигался, лазяя по сугробам, он знал, что тепла этого хватит не надолго, а что согреваться движением он уже
будет не в силах, потому что чувствовал себя так же усталым, как чувствует себя
лошадь, когда она становится, не может, несмотря ни на какой кнут, итти дальше, и хозяин видит, что надо кормить, чтобы она вновь могла работать.
Когда же Василий Андреич, садясь на
лошадь, покачнул сани, и задок, на который Никита упирался спиной, совсем отдернулся и его полозом ударило в спину, он проснулся и волей-неволей принужден
был изменить свое положение. С трудом выпрямляя ноги и осыпая с них снег, он поднялся, и тотчас же мучительный холод пронизал всё его тело. Поняв, в чем дело, он хотел, чтобы Василий Андреич оставил ему ненужное теперь для
лошади веретье, чтобы укрыться им, и закричал ему об этом.
И почему-то вид этого чернобыльника, мучимого немилосердным ветром, заставил содрогнуться Василия Андреича, и он поспешно стал погонять
лошадь, не замечая того, что, подъезжая к чернобыльнику, он совершенно изменил прежнее направление и теперь гнал
лошадь совсем уже в другую сторону, все-таки воображая, что он едет в ту сторону, где должна
была быть сторожка.
«Надо одуматься, остепениться», — говорил он себе и вместе с тем не мог удержаться и всё гнал
лошадь, не замечая того, что он ехал теперь уже по ветру, а не против него. Тело его, особенно в шагу, где оно
было открыто и касалось седелки, зябло и болело, руки и ноги его дрожали, и дыхание
было прерывисто. Он видит, что пропадает среди этой ужасной снежной пустыни, и не видит никакого средства спасения.
След
лошади уже становился чуть заметен в тех местах, где снег
был неглубок.
Оказалось, что завяз Василий Андреич в той самой лощине, в которой они завязли еще с Никитой, что
лошадь везла его назад к саням, и что соскочил он с нее не больше 50 шагов от того места, где
были сани.
Первое дело, которое представилось ему,
было то, чтобы выпростать ногу
лошади.
Василий Андреич и сделал это и, освободив повод, привязал Мухортого опять к железной скобе у передка к старому месту и стал заходить сзади
лошади, чтобы оправить на ней шлею, седелку и веретье; — но в это время он увидал, что в санях зашевелилось что-то, и из-под снега, которым она
была засыпана, поднялась голова Никиты.
Он повертывает голову, прокапывает перед собою снег рукою и открывает глаза. Светло; так же свистит ветер в оглоблях, и так же сыплется снег, с тою только разницею, что уже не стегает о лубок саней, а беззвучно засыпает сани и
лошадь всё выше и выше, и ни движенья, ни дыханья
лошади не слышно больше. «Замерз, должно, и он», — думает Никита про Мухортого. И действительно, те удары копыт о сани, которые разбудили Никиту,
были предсмертные усилия удержаться на ногах уже совсем застывшего Мухортого.
Неточные совпадения
Лошади то и дело падали на передние коленки, потому что не
были подкованы, и притом, как видно, покойная городская мостовая
была им мало знакома.
Чичиков между тем так помышлял: «Право,
было <бы> хорошо! Можно даже и так, что все издержки
будут на его счет. Можно даже сделать и так, чтобы отправиться на его
лошадях, а мои покормятся у него в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него в деревне, а в дорогу взять его коляску».
У всякого стойло, хотя и отгороженное, но через перегородки можно
было видеть и других
лошадей, так что, если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно
было ему ответствовать тем же тот же час.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и конца не
было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают
лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на то что
лошади не
были подкованы, и там узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может
быть, втридешева.