Неточные совпадения
Законоучитель Введенский был вдовец, академик и человек очень самолюбивый. Еще в прошлом году он встретился в одном обществе с отцом Смоковникова и, столкнувшись
о ним в разговоре
о вере, в котором Смоковников разбил его по
всем пунктам и поднял на смех, решил обратить особенное внимание на сына и, найдя в нем такое же равнодушие к Закону Божию, как и в неверующем отце, стал преследовать его и даже провалил его на экзамене.
Узнав от Марии Васильевны про поступок молодого Смоковникова, Введенский не мог не почувствовать удовольствия, найдя в этом случае подтверждение своих предположений
о безнравственности людей, лишенных руководства церкви, и решил воспользоваться этим случаем, как он старался себя уверить, для показания той опасности, которая угрожает
всем отступающим от церкви, — в глубине же души для того, чтобы отомстить гордому и самоуверенному атеисту.
И действительно, когда Федор Михайлович узнал
о том, что было в гимназии, и призванный им сын отперся от
всего, он поехал к директору и, рассказав
всё дело, сказал, что поступок законоучителя в высшей степени предосудителен и он не оставит этого так. Директор пригласил священника, и между им и Федором Михайловичем произошло горячее объяснение.
И Василий любовался на эту жизнь, вспоминая свою московскую жизнь, и мысль
о том, что
всё дело в деньгах,
всё больше и больше западала ему в голову.
И Василий стал
всё больше и больше думать
о том, как бы сделать, чтобы сразу захватить побольше денег. Стал он вспоминать, как он прежде пользовался, и решил, что не так надо делать, что надо не так, как прежде, ухватить где плохо лежит, а вперед обдумать, вызнать и сделать чисто, чтобы никаких концов не оставить. К рожеству богородицы сняли последнюю антоновку. Хозяин попользовался хорошо и
всех караульщиков и Василья расчел и отблагодарил.
— И в книгах есть, — сказала она и прочла ему нагорную проповедь из Евангелия. Портной задумался. И когда рассчитался и пошел к себе,
всё думал
о том, что видел у Марии Семеновны и что она сказала и прочла ему.
Когда стали наемщики делить землю, портной не стал пить водку, и, когда речь зашла
о том, кому сколько земли дать, портной сказал, что обложить
всех надо поровну, что не надо брать лишнего с наемщиков, а сколько придется.
Кончилось ничем, и
всё бы прошло хорошо, но на другой день у обедни Мисаил сказал проповедь
о зловредности совратителей,
о том, что они достойны всякой кары, и в народе, выходившем из церкви, стали поговаривать
о том, что стоило бы проучить безбожников, чтобы они не смущали народ.
— Погоди, помолчи, — сказал Чуев Василью, который
всё приговаривал
о том, как богатые ни странника не накормили, ни в темнице не посетили. — Погоди, что ль, — повторил Чуев, перелистывая Евангелие. Найдя то, что искал, Чуев расправил большой, побелевшей в остроге, сильной рукой листы.
Больше же
всего поразило Махина то, что он узнал от смотрителя
о влиянии Пелагеюшкина на палача Махоркина, который, рискуя быть наказанным, отказался от исполнения своей обязанности.
Он не вошел в душу Степана, но невольно задался вопросом: что у него в душе, и, не найдя ответа, но чувствуя, что это что-то интересное, рассказал на вечере
всё дело: и совращение палача, и рассказы смотрителя
о том, как странно ведет себя Пелагеюшкин, и как читает Евангелие, и какое сильное влияние имеет на товарищей.
Долго в эту ночь не могла Лиза Еропкина заснуть. В ней уже несколько месяцев шла борьба между светской жизнью, в которую увлекала ее сестра, и увлечением Махиным, соединенным с желанием исправить его. И теперь последнее взяло верх. Она и прежде слышала про убитую. Теперь же, после этой ужасной смерти и рассказа Махина со слов Пелагеюшкина, она до подробностей узнала историю Марии Семеновны и была поражена
всем тем, что узнала
о ней.
«Богу надо покаяться», сказала она себе и, так как был великий пост, решила говеть и на исповеди сказать
всё духовнику и попросить его совета
о том, как ей поступать дальше.
Лиза молчала, краснела и потела, но, когда он кончил, она с слезами, стоящими в глазах, начала говорить, сначала робко,
о том, что Христос сказал: «оставь отца и мать и иди за мной», потом,
всё больше и больше одушевляясь, высказала
всё то свое представление
о том, как она понимала христианство.
Государь же вздохнул, пожал плечами с эполетами и сказал: «Закон» и подставил бокал, в который камер-лакей наливал шипучий мозельвейн.
Все сделали вид, что удивлены мудростью сказанного государем слова. И больше
о телеграмме не было речи. И двух мужиков — старого и молодого — повесили с помощью выписанного из Казани жестокого убийцы и скотоложника, татарина-палача.
Сначала шло хорошо, но что дальше, то хуже. «Il devenait de plus en plus agressif», [Он становился
всё более и более агрессивным,] как сказала потом императрица. Он громил
всех. Говорил
о казни. И приписывал необходимость казни дурному правлению. Разве в христианской стране можно убивать людей?
Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать
о всех подробностях проезжающего.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «
О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это
все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Городничий. Ах, боже мой, вы
всё с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить
о деле. Ну что, друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Марья Антоновна. Право, маменька,
все смотрел. И как начал говорить
о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
О! я шутить не люблю. Я им
всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю
всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
Аммос Федорович (дрожа
всем телом).Никак нет-с. (В сторону.)
О боже, вот уж я и под судом! и тележку подвезли схватить меня!