Неточные совпадения
Встречается ему царь и спрашивает: «Кого ты бранишь?»
А он говорит: «Я браню
того, кто меня обманул.
Я заплатил за три фунта,
а мне дали только два, и
то дурную говядину».
Собака сказала: «Я не для этого лаю,
а лаю только потому, что когда слышу твой запах,
то и сержусь, и радуюсь, что я вот сейчас поймаю тебя; и сама не знаю зачем, но не могу удержаться от лая».
Олень подошел к речке напиться, увидал себя в воде и стал радоваться на свои рога, что они велики и развилисты,
а на ноги посмотрел и говорит: «Только ноги мои плохи и жидки». Вдруг выскочи лев и бросься на оленя. Олень пустился скакать по чистому полю. Он уходил,
а как пришел в лес, запутался рогами за сучья, и лев схватил его. Как пришло погибать оленю, он и говорит: «То-то глупый я! Про кого думал, что плохи и жидки,
то спасали,
а на кого радовался, от
тех пропал».
Царь не дал ничего. Нищий сказал: «Царь, ты, видно, забыл, что бог всем один отец; мы все братья, и нам всем делиться надо». Тогда царь остановился и сказал: «Ты правду говоришь, мы братья и нам делиться надо», — и дал нищему золотую деньгу. Нищий взял золотую деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве так делятся с братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион денег,
а ты мне дал одну». Тогда царь сказал: «
То правда, что у меня миллион денег,
а я тебе дал одну; но у меня и братьев столько же, сколько денег».
Волк обрадовался и подумал: «Теперь я буду долго сыт; только я не стану есть всего вдруг,
а буду есть понемногу, чтобы ничего не пропало: сперва съем что пожестче,
а потом закушу
тем, что помягче и послаще».
Кора у деревьев —
те же жилы у человека: чрез жилы кровь ходит по человеку — и чрез кору сок ходит по дереву и поднимается в сучья, листья и цвет. Можно из дерева выдолбить все нутро, как это бывает у старых лозин, но только бы кора была жива — и дерево будет жить; но если кора пропадет, дерево пропало. Если человеку подрезать жилы, он умрет, во-первых, потому, что кровь вытечет,
а во-вторых, потому, что крови не будет уже ходу по телу.
С
тех пор римляне в память этого дня завели у себя праздник. Жрецы идут наряженные по городу; один из них несет гуся,
а за ним на веревке тащат собаку. И народ подходит к гусю и кланяется ему и жрецу: для гусей дают дары,
а собаку бьют палками до
тех пор, пока она не издохнет.
Лед раздается от мороза, оттого делается легче воды и плавает на воде, и только снизу подмерзает и делается толще и толще, но никогда не замерзает до дна.
А если бы вода сжималась от мороза, как сжимается железо,
то верхняя вода замерзала бы на реке и тонула бы, потому что лед был бы тяжелее воды. Потом опять бы замерзла верхняя вода и тонула бы, и так замерзли бы озера и реки от дна и до верху.
Бауакас с калекой пошли к судье. В суде был народ, и судья вызывал по очереди
тех, кого судил. Прежде чем черед дошел до Бауакаса, судья вызвал ученого и мужика: они судились за жену. Мужик говорил, что это его жена,
а ученый говорил, что его жена. Судья выслушал их, помолчал и сказал: «Оставьте женщину у меня,
а сами приходите завтра».
— Про лошадь узнать было труднее. Калека так же, как и ты, из двадцати лошадей сейчас же указал на лошадь. Да я не для
того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы лошадь,
а для
того, чтобы видеть — кого из вас двоих узнает лошадь. Когда ты подошел к ней, она обернула голову, потянулась к тебе;
а когда калека тронул ее, она прижала уши и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин лошади.
— Я не купец,
а царь Бауакас. Я приехал сюда, чтобы видеть, правда ли
то, что говорят про тебя. Я вижу теперь, что ты мудрый судья. Проси у меня, чего хочешь, я награжу тебя.
Пустынник удивился, как так сокол кормит галчонка, и подумал: «Галчонок, и
тот у бога не пропадет, и научил же бог этого сокола кормить чужого сироту. Видно, бог всех тварей кормит,
а мы всё о себе думаем. Перестану я о себе заботиться, не буду себе припасать пищи. Бог всех тварей не оставляет, и меня не оставит».
Потом привели трех оседланных лошадей; мы сняли шинели и сошли по лестнице вниз в манеж, берейтор держал лошадь за корду [Корда — веревка, для
того чтобы по кругу гонять лошадей. (Примеч. Л. Н. Толстого.)],
а братья ездили кругом него.
Третий мужик и говорит: «Я сейчас помирю вас: если топор востер,
то лучше рубить,
а если пила еще вострее,
то лучше пилить». Он взял топор и стал рубить дерево. Но топор был так туп, что им нельзя было рубить.
Он взял пилу: пила была плохая и совсем не резала. Тогда он сказал: «Вы подождите спорить, — топор не рубит,
а пила не режет. Вы прежде отточите топор да поправьте пилу,
а потом уж спорьте». Но
те мужики еще пуще рассердились друг на друга за
то, что у одного был неточеный топор,
а у другого пила тупая, и они стали драться.
Работала только одна моя нянька, и
то в свою долю,
а не в семью, покупала себе наряды и собиралась замуж.
Завелось в одном доме много мышей. Кот забрался в этот дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и говорят: «Давайте, мыши, не будем больше сходить с потолка,
а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали мыши сходить вниз, кот и задумал, как бы их перехитрить. Уцепился он одной лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и
то не подойду».
Чем холоднее лед,
тем он крепче. Как согреется лед, так он слабнет, сделается, как каша; что в нем вмерзло, рукой можно вынуть; он проваливается под ногами и не удержит и фунта железа. Когда лед еще больше согреется,
то он станет водой. Из воды всякую вещь легко вынуть, и вода уже ничего не держит, кроме дерева. Если еще станешь согревать воду, она еще меньше станет держать. В холодной воде легче плавать, чем в теплой.
А в горячей воде и дерево тонет.
А если польешь воды на лед,
то лед потеплеет,
а вода похолодеет. Лед растает, если воды много, и вода замерзнет, если льду много.
А если на лед пустить пар,
то лед потеплеет,
а пар похолодеет: лед растает, станет водой,
а пар охолодеет и тоже станет водой.
Если вода холодная и воздух холодный,
то ни вода не согреется, ни воздух не похолодеет. Но если воздух теплый,
а вода холодная, что будет? — Из воздуха тепло будет переходить в воду, вода станет все теплее,
а воздух все холоднее, до
тех пор, пока они сравняются.
Если воздух теплее воды,
то вода согреется,
а воздух остынет;
а если вода теплее,
то воздух согреется,
а вода остынет.
Если на воздухе из жидкой воды делается мерзлая вода,
то, значит, вода теплее воздуха, — она будет холодеть,
а воздух теплеть.
Льдом нельзя греть,
а водой и паром можно греть. Водой можно вот как греть: провести в холодный дом воду. Когда вода замерзнет, так лед выносить вон; опять замерзнет, — опять выносить вон. И в доме все будет теплее, и так станет тепло, что вода не станет уж мерзнуть. Отчего это так будет? — Оттого, что как вода замерзнет, так она выпустит из себя лишнее тепло в воздух, и до
тех пор будет выпускать, пока воздух согреется, и вода перестанет мерзнуть.
Когда из воды делается лед,
а из пара делается вода,
то в воздух выходит тепло из воды и из пара — и воздух становится теплее.
А когда из льда делается вода,
а из воды делается пар,
то тепло из воздуха выходит в воду и в пар — и воздух становится холоднее.
От этого бывает холоднее, когда идет дождь, и теплее, когда собирается дождь. Когда идет дождь,
то вода сохнет, испаряется и забирает в себя тепло.
А когда собирается дождь,
то в воздухе ходят пары и охлаждаются в тучи: от них-то и тепло.
В
то время кабан так бывает жирен, что не долго может бегать под собаками. Когда его погоняют часа два, он забивается в чащу и останавливается. Тогда охотники бегут к
тому месту, где он стоит, и стреляют. По лаю собак можно знать, стал ли кабан, или бежит. Если он бежит,
то собаки лают с визгом, как будто их бьют;
а если он стоит,
то они лают, как на человека, и подвывают.
Он, видно, потерял гончих в лесу и спутался,
а теперь слышал их лай и так же, как я, что было духу катился в
ту сторону.
Собаки хватали его сзади,
а он поворачивался
то на
ту,
то на другую сторону.
Когда я подошел, кабан уже был мертвый и только
то там,
то тут его пучило и подергивало. Но собаки, ощетинившись, одни рвали его за брюхо и за ноги,
а другие лакали кровь из раны.
Но как только он увидит человека,
то сейчас же вытягивается по сучку, так что только привычный охотник различит его,
а непривычный будет стоять подле и ничего не увидит.
Когда казаки подкрадываются к фазанам,
то они надвигают шапку на свое лицо и не глядят вверх, потому что фазан боится человека с ружьем,
а больше всего боится его глаз.
Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за ним. Я думал, что он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес,
а в поле. Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал
то, что он искал. Впереди его бежала небольшая черепаха, величиною с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута, как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами,
а спина ее вся была покрыта корой.
Одна черепаха в весну кладет сотни яиц. Скорлупа черепахи — это ее ребра. Только у людей и других животных ребра бывают каждое отдельно,
а у черепахи ребра срослись в скорлупу. Главное же
то, что у всех животных ребра бывают внутри, под мясом,
а у черепахи ребра сверху,
а мясо под ними.
Все стояли у ворот
того двора, где нищал поросенок, и кричали мне: «Сюда!» Мильтон бросился за мной, — верно, думал, что я на охоту иду с ружьем, —
а Булька поднял свои короткие уши и метался из стороны в сторону, как будто спрашивал, в кого ему велят вцепиться.
Старый казак после этого уже совсем уверился, что это был не волк,
а ведьма;
а я подумал, что не бешеный ли это был волк, потому что я никогда не видывал и не слыхивал, чтобы волк, после
того как его прогнали, вернулся опять на народ.
Украсть его нельзя было, и уйти от меня он не мог,
а случилось это с ним шесть недель после
того, как его укусил волк.
Я ездил везде по округе и спрашивал про Бульку, но не мог узнать, куда он делся и как он издох. Если бы он бегал и кусал, как делают бешеные собаки,
то я бы услыхал про него.
А верно, он забежал куда-нибудь в глушь и один умер там. Охотники говорят, что когда с умной собакой сделается стечка,
то она убегает в поля или леса и там ищет травы, какой ей нужно, вываливается по росам и сама лечится. Видно, Булька не мог вылечиться. Он не вернулся и пропал.
А для зверей почти для всех нужнее всего понюхать вещь. Лошадь, волк, собака, корова, медведь до
тех пор не знают вещи, пока ее не понюхают.
Собака часто бежит за хозяином по следу,
а увидит хозяина — испугается, не узнает и начнет лаять до
тех пор, пока не обнюхает его и не узнает, что
то, что ей на глаз страшно, есть самый ее хозяин.
Гончие собаки, когда гоняют зверя по следу,
то никогда не бегут по самому следу,
а стороной, шагов на 20.
Мальчики выросли большие и стали красивые и сильные. Они жили в лесу недалеко от
того города, где жил Амулий, научились бить зверей и
тем кормились. Народ узнал их и полюбил за их красоту. Большого прозвали Ромулом,
а меньшого — Ремом.
А сами пошли назад к
тому месту под деревом, где их выкормила волчица, подле реки Тибра, и построили там новый город — Рим.
Если сыпать в воду соль и мешать,
то соль станет расходиться и так разойдется в воде, что не видать будет соли; но если сыпать еще и еще соли,
то под конец соль уж перестанет распускаться,
а сколько ты ее ни мешай, так и останется белым порошком в воде.
А если больше станешь греть воду,
то сама вода уйдет паром, и соли еще больше останется.
Если насытить воду селитряным порошком,
а потом подсыпать еще селитры лишней, всё согреть и не мешавши дать остынуть,
то селитра лишняя не ляжет порошком на дне воды,
а соберется вся шестигранными столбиками и сядет на дне и по бокам, столбик подле столбика. Если насытить воду селитряным порошком и поставить в теплом месте,
то вода уйдет паром,
а селитра лишняя также сложится столбиками шестигранными.
Если насытить воду простою солью, согреть и также дать уйти воде паром,
то лишняя соль сложится тоже не порошком,
а кубиками. Если насытить воду селитрой с солью вместе, лишняя селитра и соль не смешаются, сложатся каждая по-своему — селитра столбиками,
а соль кубиками.
Когда замерзает лед,
то делается
то же самое. Летит снежинка — в ней не видать никакой фигуры; но как только она сядет на что-нибудь темное и холодное, на сукно, на мех, в ней можно разобрать фигуру: увидишь звездочку или шестиугольную дощечку. На окнах пар примерзает не как попало,
а как он станет примерзать, так сейчас сложится в звездочку.
А когда из крепкой делается жидкая,
то вещь забирает в себя тепло, и из нее выходит холод, и фигуры ее распускаются.