Чувство это в продолжение 3-месячного странствования по станциям, на которых почти везде надо было ждать и встречать едущих из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело до того бедного офицера, что из героя, готового на самые отчаянные предприятия, каким он воображал себя в П., в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись месяц тому назад с молодежью, едущей из корпуса, он старался ехать как можно тише, считая эти дни последними в своей жизни,
на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию в преферанс, на жалобную книгу смотрел как на препровождение времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
Неточные совпадения
Вообще же существуют два совершенно различные мнения про этот страшный бастион: тех, которые никогда
на нем не были, и которые убеждены, что 4-й бастион есть верная могила для
каждого, кто пойдет
на него, и тех, которые живут
на нем, как белобрысенький мичман, и которые, говоря про 4-й бастион, скажут вам, сухо или грязно там, тепло или холодно в землянке и т.д.
«Это вот
каждый день этак человек семь или восемь», говорит вам морской офицер, отвечая
на выражение ужаса, выражающегося
на вашем лице, зевая и свертывая папиросу из желтой бумаги…
— А так как в осажденном городе Севастополе людей много, следовательно и тщеславия много, то есть и аристократы, несмотря
на то, что ежеминутно висит смерть над головой
каждого аристократа и не-аристократа.
Штабс-капитан забывал, что это предчувствие, в более или менее сильной степени, приходило ему
каждый раз, как нужно было итти
на бастион, и не знал, что то же, в более или менее сильной степени, предчувствие испытывает всякий, кто идет в дело.
И действительно Михайлов подробно рассказал про работы, хотя во время рассказа и не мало позабавил Калугина, который, казалось, никакого внимания не обращал
на выстрелы, — тем, что при
каждом снаряде, иногда падавшем и весьма далеко, присядал, нагибал голову и всё уверял, что «это прямо сюда».
Напротив, Калугин и полковник были бы готовы
каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только
каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря
на то, что они были прекрасные люди.
И эти люди — христиане, исповедующие один великой закон любви и самоотвержения, глядя
на то, что они сделали, не упадут с раскаянием вдруг
на колени перед Тем, Кто, дав им жизнь, вложил в душу
каждого, вместе с страхом смерти, любовь к добру и прекрасному, и со слезами радости и счастия не обнимутся, как братья?
В пискливом тоне голоса и в пятновидном свежем румянце, набежавшем
на молодое лицо этого офицера в то время, как он говорил, видна была эта милая молодая робость человека, который беспрестанно боится, что не так выходит его
каждое слово.
Братья еще
на Северной решили итти вместе
на 5 бастион; но, выходя из Николаевской батареи, они как будто условились не подвергаться напрасно опасности и итти
каждому порознь.
Бедного Володю так одолевала мысль, что он трус, что в
каждом взгляде, в
каждом слове он находил презрение к себе, как к жалкому трусу. Ему показалось, что батарейный командир уже проник его тайну и подтрунивает над ним. Он, смутившись, отвечал, что вещи
на Графской, и что завтра брат обещал их доставить ему.
На дне души
каждого лежит та благородная искра, которая сделает из него героя; но искра эта устает гореть ярко — придет роковая минута, она вспыхнет пламенем и осветит великие дела.
Но
на настоящем ужасном положении Севастополя разговор не останавливался, как будто
каждый слишком много думал об этом предмете, чтоб еще говорить о нем.
Один рассказывал, как скоро должно кончиться осадное положение [в] Севастополе, что ему верный флотский человек рассказывал, как Кистентин, царев брат, с мериканским флотом идет нам
на выручку, еще как скоро уговор будет, чтобы не палить две недели и отдых дать, а коли кто выпалит, то за
каждый выстрел 75 копеек штрафу платить будут.
Несмотря
на увлечение разнородными суетливыми занятиями, чувство самосохранения и желания выбраться как можно скорее из этого страшного места смерти присутствовало в душе
каждого.
Выходя
на ту сторону моста, почти
каждый солдат снимал шапку и крестился.* Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее
на раскаяние, стыд и злобу.
Почти
каждый солдат, взглянув с Северной стороны
на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам.*
Когда благому просвещенью // Отдвинем более границ, // Со временем (по расчисленью // Философических таблиц, // Лет чрез пятьсот) дороги, верно, // У нас изменятся безмерно: // Шоссе Россию здесь и тут, // Соединив, пересекут. // Мосты чугунные чрез воды // Шагнут широкою дугой, // Раздвинем горы, под водой // Пророем дерзостные своды, // И заведет крещеный мир //
На каждой станции трактир.
Узнал Илья Ильич, что нет бед от чудовищ, а какие есть — едва знает, и
на каждом шагу все ждет чего-то страшного и боится. И теперь еще, оставшись в темной комнате или увидя покойника, он трепещет от зловещей, в детстве зароненной в душу тоски; смеясь над страхами своими поутру, он опять бледнеет вечером.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, //
На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили
каждый год // Мужьев военных и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает
каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый
на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой //
На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И
каждый взял свой пистолет.
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою //
На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У
каждого свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.