Неточные совпадения
В это
время к вам подходит женщина
в сереньком полосатом платье, повязанная черным платком; она вмешивается
в ваш разговор с матросом и начинает рассказывать про него, про его страдания, про отчаянное положение,
в котором он был четыре недели, про
то,
как, бывши ранен, остановил носилки, с
тем чтобы посмотреть на залп нашей батареи,
как великие князья говорили с ним и пожаловали ему 25 рублей, и
как он сказал им, что он опять хочет на бастион, с
тем, чтобы учить молодых, ежели уже сам работать не может.
Недалекий свист ядра или бомбы,
в то самое
время,
как вы станете подниматься на гору, неприятно поразит вас.
В первые минуты на забрызганном грязью лице его виден один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение страдания, свойственное человеку
в таком положении; но
в то время,
как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше, и
в то время,
как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: «простите, братцы!», еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «простите, братцы!»
В это
время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая руками, возвращается к своему орудию.
Слово аристократы (
в смысле высшего отборного круга,
в каком бы
то ни было сословии) получило у нас
в России (где бы кажется, не должно бы было быть его) с некоторого
времени большую популярность и проникло во все края и во все слои общества, куда проникло только тщеславие (а
в какие условия
времени и обстоятельств не проникает эта гнусная страстишка?) — между купцами, между чиновниками, писарями, офицерами,
в Саратов,
в Мамадыши,
в Винницы, везде, где есть люди.
— Однако не пойти ли мне на эту вылазку? — сказал князь Гальцин, после минутного молчания, содрогаясь при одной мысли быть там во
время такой страшной канонады и с наслаждением думая о
том, что его ни
в каком случае не могут послать туда ночью.
— И! ваши благородия! — заговорил
в это
время солдат с носилок, поровнявшийся с ними, —
как же не отдать, когда перебил всех почитай? Кабы наша сила была, ни
в жисть бы не отдали. А
то чтò сделаешь? Я одного заколол, а тут меня
как ударит….. О-ох, легче, братцы, ровнее, братцы, ровней иди… о-о-о! — застонал раненый.
Но Калугин не сообразил
того, что он
в разные
времена всего-на-всего провел часов 50 на бастионах, тогда
как капитан жил там 6 месяцев.
В это
время навстречу этим господам, на другом конце бульвара, показалась лиловатая фигура Михайлова на стоптанных сапогах и с повязанной головой. Он очень сконфузился, увидав их: ему вспомнилось,
как он вчера присядал перед Калугиным, и пришло
в голову,
как бы они не подумали, что он притворяется раненым. Так что ежели бы эти господа не смотрели на него,
то он бы сбежал вниз и ушел бы домой с
тем, чтобы не выходить до
тех пор, пока можно будет снять повязку.
— Il fallait voir dans quel état je l’ai rencontré hier sous le feu, [Надо было видеть,
в каком состоянии я его встретил вчера под огнем,] улыбнувшись сказал Калугин
в то время,
как они сходились.
В пискливом тоне голоса и
в пятновидном свежем румянце, набежавшем на молодое лицо этого офицера
в то время,
как он говорил, видна была эта милая молодая робость человека, который беспрестанно боится, что не так выходит его каждое слово.
Чувство это
в продолжение 3-месячного странствования по станциям, на которых почти везде надо было ждать и встречать едущих из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело до
того бедного офицера, что из героя, готового на самые отчаянные предприятия,
каким он воображал себя
в П.,
в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись месяц
тому назад с молодежью, едущей из корпуса, он старался ехать
как можно тише, считая эти дни последними
в своей жизни, на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию
в преферанс, на жалобную книгу смотрел
как на препровождение
времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
Он
в то время,
как вошли братья, спал
в палатке; обозный же офицер делал счеты казенных денег перед концом месяца.
— Вот он, наш герой, является! — сказал капитан
в то время,
как Краут, размахивая руками и побрякивая шпорами, весело входил
в комнату. — Чего хотите, Фридрих Крестьяныч: чаю или водки?
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.