Одна женщина, лет 50, с черными глазами и строгим
выражением лица, несла бинты и корпию и отдавала приказания молодому мальчику, фельдшеру, который шел за ней; другая, весьма хорошенькая девушка, лет 20, с бледным и нежным белокурым личиком, как-то особенно мило-беспомощно смотревшим из-под белого чепчика, обкладывавшего ей лицо, шла, руки в карманах передника, потупившись, подле старшей и, казалось, боялась отставать от нее.
Неточные совпадения
То же
выражение читаете вы и на
лице этого офицера, который в безукоризненно белых перчатках проходит мимо, и в
лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и в
лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце бывшего Собрания, и в
лице этой девицы, которая, боясь замочить свое розовое платье, по камешкам перепрыгивает через улицу.
В первые минуты на забрызганном грязью
лице его виден один испуг и какое-то притворное преждевременное
выражение страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время, как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что
выражение это сменяется
выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше, и в то время, как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: «простите, братцы!», еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «простите, братцы!» В это время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая руками, возвращается к своему орудию.
«Это вот каждый день этак человек семь или восемь», говорит вам морской офицер, отвечая на
выражение ужаса, выражающегося на вашем
лице, зевая и свертывая папиросу из желтой бумаги…
Выражение некрасивого с низким лбом
лица этого офицера изобличало тупость умственных способностей, но притом рассудительность, честность и склонность к порядочности.
Несмотря на те слова и
выражения, которые я нарочно отметил курсивом, и на весь тон письма, по которым высокомерный читатель верно составил себе истинное и невыгодное понятие, в отношении порядочности, о самом штабс-капитане Михайлове, на стоптанных сапогах, о товарище его, который пишет рисурс и имеет такие странные понятия о географии, о бледном друге на эсе (может быть, даже и не без основания вообразив себе эту Наташу с грязными ногтями), и вообще о всем этом праздном грязненьком провинциальном презренном для него круге, штабс-капитан Михайлов с невыразимо грустным наслаждением вспомнил о своем губернском бледном друге и как он сиживал, бывало, с ним по вечерам в беседке и говорил о чувстве, вспомнил о добром товарище-улане, как он сердился и ремизился, когда они, бывало, в кабинете составляли пульку по копейке, как жена смеялась над ним, — вспомнил о дружбе к себе этих людей (может быть, ему казалось, что было что-то больше со стороны бледного друга): все эти
лица с своей обстановкой мелькнули в его воображении в удивительно-сладком, отрадно-розовом цвете, и он, улыбаясь своим воспоминаниям, дотронулся рукою до кармана, в котором лежало это милое для него письмо.
Сестры, с спокойными
лицами и с
выражением не того пустого женского болезненно-слезного сострадания, а деятельного практического участия, то там, то сям, шагая через раненых, с лекарством, с водой, бинтами, корпией, мелькали между окровавленными шинелями и рубахами.
Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное
выражение, как будто потери вчерашнего дела сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так как никто из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это
выражение печали было
выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать.
— Да, немножко, камнем, — отвечал Михайлов, краснея и с
выражением на
лице, которое говорило: «видел и признаюсь, что вы молодец, а я очень, очень плох».
Лицо его было бы красиво, ежели бы не какая-то одутловатость и мягкие, нестарческие, крупные морщины, сливавшие и увеличивавшие черты и дававшие всему
лицу общее
выражение несвежести и грубости.
Дальше нельзя было слышать, что говорил солдат; но по
выражению его
лица и позы видно было, что он, с некоторой злобой страдающего человека, говорит вещи неутешительные.
Они вошли в офицерскую палату. Марцов лежал навзничь, закинув жилистые обнаженные до локтей руки за голову и с
выражением на желтом
лице человека, который стиснул зубы, чтобы не кричать от боли. Целая нога была в чулке высунута из-под одеяла, и видно было, как он на ней судорожно перебирает пальцами.
Начальник бастиона, обходивший в это время свое хозяйство, по его
выражению, как он ни привык в 8 месяцев ко всяким родам храбрости, не мог не полюбоваться на этого хорошенького мальчика в расстегнутой шинели, из-под которой видна красная рубашка, обхватывающая белую нежную шею, с разгоревшимся
лицом и глазами, похлопывающего руками и звонким голоском командующего: «первое, второе!» и весело взбегающего на бруствер, чтобы посмотреть, куда падает его бомба.
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее почти совсем не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы, с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все
выражение лица; руки белые, но жесткие, с выступившими наружу крупными узлами синих жил.
Неточные совпадения
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в
лицо Чичикова, показав во всех чертах
лица своего и в сжатых губах такое глубокое
выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом
лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
У одного из восторжествовавших даже был вплоть сколот носос, по
выражению бойцов, то есть весь размозжен нос, так что не оставалось его на
лице и на полпальца.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное
выражение в
лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Между тем сидевшие в коляске дамы глядели на все это с
выражением страха в
лицах.
Одни только частые рябины и ухабины, истыкавшие их, причисляли его к числу тех
лиц, на которых, по народному
выражению, черт приходил по ночам молотить горох.