Неточные совпадения
Офицер этот расскажет вам, — но только, ежели вы его расспросите, — про бомбардирование 5-го числа, расскажет,
как на его батарее только одно орудие могло действовать, и из всей прислуги осталось 8 человек, и
как всё-таки на другое утро 6-го он палил [Моряки все говорят палить,
а не стрелять.] из всех орудий; расскажет вам,
как 5-го попала бомба в матросскую землянку и положила одиннадцать человек; покажет вам из амбразуры батареи и траншеи неприятельские, которые не дальше здесь,
как в 30-40 саженях.
Одного я боюсь, что под влиянием жужжания пуль, высовываясь из амбразуры, чтобы посмотреть неприятеля, вы ничего не увидите,
а ежели увидите, то очень удивитесь, что этот белый каменистый вал, который
так близко от вас и на котором вспыхивают белые дымки, этот-то белый вал и есть неприятель — он,
как говорят солдаты и матросы.
Рассказывал же нам один приезжий из Петербурга (он у министра по особым порученьям, премилый человек, и теперь,
как в городе никого нет,
такая для нас рисурс, что ты себе представить не можешь) —
так он говорит наверно, что наши заняли Евпаторию,
так что французам нет уж сообщения с Балаклавой, и что у нас при этом убито 200 человек,
а у французов до 15 тыс.
— Мне, по настоящему, приходится завтра итти, но у нас болен, — продолжал Михайлов, — один офицер,
так… — Он хотел рассказать, что черед был не его, но
так как командир 8-й роты был нездоров,
а в роте оставался прапорщик только, то он счел своей обязанностью предложить себя на место поручика Непшитшетского и потому шел нынче на бастион. Калугин не дослушал его.
«
А может быть, только ранят, рассуждал сам с собою штабс-капитан, уже сумерками подходя с ротой к бастиону. Но куда?
как? сюда или сюда? — думал он, мысленно указывая на живот и на грудь. — Вот ежели бы сюда — он думал о верхней части ноги — да кругом бы обошла — всё-таки должно быть больно. Ну,
а как сюда да осколком — кончено!»
Он меня бьеть,
а всё-таки я его ужасно
как люблю.
—
А как мы нонче с дяинькой ходили туда, маынька, — продолжала певучим голосом разговорившаяся девочка, —
так большущая
такая ядро в самой комнатке подля шкапа лежит: она сенцы видно пробила да в горницу и влетела.
Такая большущая, что не поднимешь.
— У кого были мужья, да деньги,
так повыехали, — говорила старуха, —
а тут — ох горе-то, горе, последний домишко и тот разбили. Вишь
как, вишь
как палит злодей! Господи, Господи!
—
А как нам только выходить,
как одна бомба приле-т-и-и-ит,
как лопни-и-ит,
как засыпи-и-ит землею,
так даже чуть-чуть нас с дядинькой одним оскретком не задело.
—
Как они подскочили, братцы мои, — говорил басом один высокий солдат, несший два ружья за плечами, —
как подскочили,
как крикнут: Алла, Алла! [Наши солдаты, воюя с турками,
так привыкли к этому крику врагов, что теперь всегда рассказывают, что французы тоже кричат «Алла!»]
так так друг на друга и лезут. Одних бьешь,
а другие лезут — ничего не сделаешь. Видимо невидимо… — Но в этом месте рассказа Гальцин остановил его.
Сотни свежих окровавленных тел людей, за 2 часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей с проклятиями и молитвами на пересохших устах — ползали, ворочались и стонали, — одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта;
а всё
так же,
как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и всё
так же,
как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило.
Штабс-капитан
так же,
как и вчера, почувствовал себя чрезвычайно одиноким и, поклонившись с разными господами — с одними не желая сходиться,
а к другим не решаясь подойти — сел около памятника Казарского и закурил папиросу.
— Однако это ужасно
как досадно, — говорил один из молодых офицеров, — что
так уже близко,
а нельзя доехать. Может быть, нынче дело будет,
а нас не будет.
— Я знаю, что главное — свидетельство; но мне в Москве сенатор один — он мне дядя, —
как я у него был, он сказал, что тут дадут,
а то бы он сам мне дал.
Так дадут
так?
— Ведь я
так же,
как и эти господа, пожелал в действующую армию, даже в самый Севастополь просился от прекрасного места, и мне, кроме прогонов от П. 136 руб. сер., ничего не дали,
а я уж своих больше 150 рублей издержал.
Уж, верно,
так судьба… ведь я бы желал, да видно судьба; я ведь не оттого, что вот теперь бомбардированье,
а, видно, торопись, не торопись, всё равно;
а я бы
как желал…
Можешь себе представить, — перед самым выпуском мы пошли втроем курить, — знаешь эту комнатку, что за швейцарской, ведь и при вас, верно,
так же было, — только можешь вообразить, этот каналья сторож увидал и побежал сказать дежурному офицеру (и ведь мы несколько раз давали на водку сторожу), он и подкрался; только
как мы его увидали, те побросали папироски и драло в боковую дверь, — знаешь,
а мне уж некуда, он тут мне стал неприятности говорить, разумеется, я не спустил, ну, он сказал инспектору, и пошло.
—
А главное, знаешь ли что, брат, — сказал меньшой, улыбаясь и краснея,
как будто сбирался сказать что-нибудь очень стыдное: — всё это пустяки; главное, я затем просил, что всё-таки как-то совестно жить в Петербурге, когда тут умирают за отечество. Да и с тобой мне хотелось быть, — прибавил он еще застенчивее.
— Одно только досадно, — можешь вообразить,
какое несчастие: у нас ведь дорогой целый узел украли,
а у меня в нем кивер был,
так что я теперь в ужасном положении и не знаю,
как я буду являться. Ты знаешь, ведь у нас новые кивера теперь, да и вообще сколько перемен; всё к лучшему. Я тебе всё это могу рассказать… Я везде бывал в Москве…
— Да, новое поколенье!
Такой же скряга будет.
Как батальоном командовал,
так кàк кричал;
а теперь другое поет. Нельзя, батюшка.
— Эта опасность («про
какую он говорит опасность, сидя на Северной», подумал Козельцов), лишения, ничего достать нельзя, — продолжал он, обращаясь всё к Володе. — И что вам за охота, я решительно вас не понимаю, господа! Хоть бы выгоды какие-нибудь были,
а то
так. Ну, хорошо ли это, в ваши лета вдруг останетесь калекой на всю жизнь?
— Ничего, только скупая шельма
такая, что ужас! Ведь он малым числом имеет 300 рублей в месяц!
а живет
как свинья, ведь ты видел.
А комисионера этого я видеть не могу, я его побью когда-нибудь. Ведь эта каналья из Турции тысяч 12 вывез… — И Козельцов стал распространяться о лихоимстве, немножко (сказать по правде) с той особенной злобой человека, который осуждает не за то, что лихоимство — зло,
а за то, что ему досадно, что есть люди, которые пользуются им.
— Что ж, прибавить можно, ваше высокоблагородие! Теперь всё подешевле овес стал, — отвечал фельдфебель, шевеля пальцы на руках, которые он держал по швам, но которые очевидно любили жестом помогать разговору. —
А еще фуражир наш Франщук вчера мне из обоза записку прислал, ваше высокоблагородие, что осей непременно нам нужно будет там купить — говорят, дешевы, —
так как изволите приказать?
—
А главное, — подхватил капитан, молчавший всё время, — вот что, Владимир Семеныч: — вы представьте себе, что человек,
как я, например, служит 20-ть лет на 200 рублях жалованья в нужде постоянной:
так не дать ему хоть за его службу кусок хлеба под старость нажить, когда комисьонеры в неделю десятки тысяч наживают!
Не буду рассказывать, сколько еще ужасов, опасностей и разочарований испытал наш герой в этот вечер:
как вместо
такой стрельбы, которую он видел на Волковом поле, при всех условиях точности и порядка, которые он надеялся найти здесь, он нашел 2 разбитые мортирки без прицелов, из которых одна была смята ядром в дуле,
а другая стояла на щепках разбитой платформы;
как он не мог до утра добиться рабочих, чтоб починить платформу;
как ни один заряд не был того веса, который означен был в Руководстве,
как ранили 2 солдат его команды, и
как 20 раз он был на волоске от смерти.
—
А такой у нас, ваше благородие, глупый солдатик есть. Он ничего
как есть не боится и теперь всё на дворе ходит. Вы его извольте посмотреть: он и из себя-то на ведмедя похож.
—
А что,
как еще постоим здесь сколько-нибудь, — говорил один из них, —
так по замиреньи всем в отставку срок выйдет.
— Да что обидно-то? Разве он тут разгуляется?
Как же! Гляди, наши опять отберут. Уж сколько б нашего брата ни пропало,
а,
как Бог свят, велит амператор — и отберут. Разве наши
так оставят ему?
Как же! H
а вот тебе голые стены;
а шанцы-то все повзорвали… Небось, свой значок на кургане поставил,
а в город не суется. Погоди, еще расчет будет с тобой настоящий — дай срок, — заключил он, обращаясь к французам.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он
так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! //
А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки,
как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались,
а поступил
как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и,
как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки,
а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.