Неточные совпадения
Он должен
был быть или немец, ежели бы не изобличали черты лица его чисто русское происхождение, или адъютант, или квартермистр полковой (но тогда бы у него
были шпоры), или офицер на время кампании перешедший из кавалерии,
а может и из гвардии.
Никто особенно рад не
был, встретив на бульваре штабс-капитана Михайлова, исключая, мóжет
быть, его полка капитана Обжогова и прапорщика Сусликова, которые с горячностью пожали ему руку, но первый
был в верблюжьих штанах, без перчаток, в обтрепанной шинели и с таким красным вспотевшим лицом,
а второй кричал так громко и развязно, что совестно
было ходить с ними, особенно перед офицерами в белых перчатках, из которых с одним — с адъютантом — штабс-капитан Михайлов кланялся,
а с другим — штаб-офицером —
мог бы кланяться, потому что два раза встречал его у общего знакомого.
Очень
может быть, что и вовсе не болен,
а тут из-за него убьют человека,
а непременно убьют.
— Где тут отбить, когда его вся сила подошла: перебил всех наших,
а сикурсу не подают. — (Солдат ошибался, потому что траншея
была за нами, но это — странность, которую всякий
может заметить: — солдат, раненый в деле, всегда считает его проигранным и ужасно кровопролитным.)
—
А вот я рад, что и вы здесь, капитан, — сказал он морскому офицеру, в штаб-офицерской шинели, с большими усами и Георгием, который вошел в это время в блиндаж и просил генерала дать ему рабочих, чтобы исправить на его батарее две амбразуры, которые
были засыпаны. — Мне генерал приказал узнать, — продолжал Калугин, когда командир батареи перестал говорить с генералом, —
могут ли ваши орудия стрелять по траншее картечью?
«Вот ежели бы он
был хороший офицер, он бы взял тогда,
а теперь надо солдат посылать одних;
а и посылать как? под этим страшным огнем
могут убить задаром», — думал Михайлов.
—
А,
может быть, — отвечал Калугин, — я больше
был на правом; я два раза туда ходил: один раз отъискивал генерала,
а другой раз так, посмотреть ложементы пошел. Вот где жарко
было.
— Однако это ужасно как досадно, — говорил один из молодых офицеров, — что так уже близко,
а нельзя доехать.
Может быть, нынче дело
будет,
а нас не
будет.
Можешь себе представить, — перед самым выпуском мы пошли втроем курить, — знаешь эту комнатку, что за швейцарской, ведь и при вас, верно, так же
было, — только
можешь вообразить, этот каналья сторож увидал и побежал сказать дежурному офицеру (и ведь мы несколько раз давали на водку сторожу), он и подкрался; только как мы его увидали, те побросали папироски и драло в боковую дверь, — знаешь,
а мне уж некуда, он тут мне стал неприятности говорить, разумеется, я не спустил, ну, он сказал инспектору, и пошло.
— Одно только досадно, —
можешь вообразить, какое несчастие: у нас ведь дорогой целый узел украли,
а у меня в нем кивер
был, так что я теперь в ужасном положении и не знаю, как я
буду являться. Ты знаешь, ведь у нас новые кивера теперь, да и вообще сколько перемен; всё к лучшему. Я тебе всё это
могу рассказать… Я везде бывал в Москве…
— Ничего, только скупая шельма такая, что ужас! Ведь он малым числом имеет 300 рублей в месяц!
а живет как свинья, ведь ты видел.
А комисионера этого я видеть не
могу, я его побью когда-нибудь. Ведь эта каналья из Турции тысяч 12 вывез… — И Козельцов стал распространяться о лихоимстве, немножко (сказать по правде) с той особенной злобой человека, который осуждает не за то, что лихоимство — зло,
а за то, что ему досадно, что
есть люди, которые пользуются им.
Не
буду рассказывать, сколько еще ужасов, опасностей и разочарований испытал наш герой в этот вечер: как вместо такой стрельбы, которую он видел на Волковом поле, при всех условиях точности и порядка, которые он надеялся найти здесь, он нашел 2 разбитые мортирки без прицелов, из которых одна
была смята ядром в дуле,
а другая стояла на щепках разбитой платформы; как он не
мог до утра добиться рабочих, чтоб починить платформу;как ни один заряд не
был того веса, который означен
был в Руководстве, как ранили 2 солдат его команды, и как 20 раз он
был на волоске от смерти.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери,
а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений,
а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; //
А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок,
а порой // Блистал послушною слезой!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И,
может быть, на много дней.
П.
А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я
мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это
было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше
мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.