Неточные совпадения
Я и на себе замечал это. Иногда жалеешь не только людей, но всякое живое существо, а другой раз чужие страдания не только не трогают тебя, но
смотришь на них
как будто с удовольствием.
Главное в учении Христа это то, что он всех людей признавал братьями. Он видел в человеке брата и потому любил всякого, кто бы он ни был и
какой бы он ни был. Он
смотрел не на внешнее, а на внутреннее. Он не
смотрел на тело, а сквозь наряды богатого и лохмотья нищего видел бессмертную душу. В самом развращенном человеке он видел то, что могло этого самого падшего человека превратить в самого великого и святого человека, такого же великого и святого,
каким был он сам.
Посмотришь зимней ночью на небо и увидишь звезды, звезды, звезда за звездой, и конца им нет. И когда подумаешь, что каждая из этих звезд во много-много раз больше той земли, на которой мы живем, и что за теми звездами,
какие мы видим, еще сотни, тысячи, миллионы таких же и еще больших звезд, и что ни звездам, ни небу конца нет, то поймешь, что есть то, чего мы понять не можем.
Когда человек сделал грех и понял, что он согрешил, ему две дороги: одна та, чтобы признать грех и думать о том,
как бы не повторять его, другая та, чтобы, не веря своей совести, справиться о том,
как люди
смотрят на тот грех, который он сделал, и если люди не осуждают, продолжать грешить, не сознавая своих грехов.
Посмотрите на то,
как хочет жить раб. Прежде всего он хочет, чтобы его отпустили на волю. Он думает, что без этого он не может быть ни свободным, ни счастливым. Он говорит так: если бы меня отпустили на волю, я сейчас бы был вполне счастлив, я не был бы принужден угождать и прислуживаться моему хозяину, я мог бы говорить с кем угодно,
как с равным себе, мог бы идти, куда хочу, не спрашиваясь ни у кого.
Во всех людях — женщинах и мужчинах — живет дух божий.
Какой же грех
смотреть на носителя духа божия,
как на средство удовольствия! Всякая женщина для мужчины прежде всего должна быть сестрою, и всякий мужчина для женщины — братом.
Смотреть на свое падение не
как на законное наслаждение,
как смотрят теперь, когда оно оправдывается обрядом брака, и не
как на случайное удовольствие, которое можно повторять с другими, а также и не
как на несчастье, когда падение совершается с неровней и без брачного обряда, а
смотреть на это первое падение
как на вступление в неразрывный брак.
Во-вторых,
смотреть на вступление в половое общение кого бы то ни было и с кем бы то ни было,
как на вступление в неразрывный брак.
В-третьих, не
смотреть на брак,
как теперь,
как на разрешение удовлетворения плотской похоти, а
как на грех, требующий своего искупления, состоящего в исполнении обязанностей семьи.
— Всё это хорошо, — сказал старец, — но сходи и
посмотри,
как живет тот крестьянин, который носит тебе пищу.
Дело не в том, что люди дурно питаются, но в том, что они не испытывают удовольствия от той работы, посредством которой они добывают хлеб, и потому они
смотрят на богатство
как на единственное средство удовольствия.
Ребенок встречает другого ребенка,
какого бы он ни был сословия, веры и народности, одинаково доброжелательной, выражающей радость, улыбкой. Взрослый же человек, который должен бы быть разумнее ребенка, прежде чем сойтись с человеком, уже соображает,
какого сословия, веры, народа тот человек, и,
смотря по сословию, вере, народности, так или иначе обходится с ним. Недаром говорил Христос: будьте
как дети.
Если мы сидим в движущемся корабле и
смотрим на какую-нибудь вещь на этом же корабле, то мы не замечаем того, что плывем; если же мы
посмотрим в сторону на то, что не движется вместе с нами, например на берег, то тотчас же заметим, что движемся. То же и в жизни. Когда все люди живут не так,
как должно, то это незаметно нам, но стоит одному опомниться и зажить по-божьи, и тотчас же становится явным то,
как дурно живут остальные. Остальные же всегда гонят за это того, кто живет не так,
как они все.
Когда
посмотришь внимательно на то, чем заняты люди, то нельзя не удивиться на то,
как много тратится жизней для продолжения на земле царства зла и
как поддерживает это зло больше всего то, что есть отдельные государства и правительства.
Как египтянин на все положения, которые ему предлагались жрецами
как истина, не
смотрел так,
как мы теперь
смотрим на них, —
как на верования, — а
как на откровения высшего, доступного человеку знания, то есть науку, точно так же и теперь наивные люди, не знающие науки,
смотрят на всё то, что им выдается теперешними жрецами науки за несомненную истину, — верят в нее.
Не
смотри на ученость,
как на корону, чтобы ею красоваться, ни
как на корову, чтобы кормиться ею.
Только когда мы совсем забудем то, чему учились, мы начинаем истинно познавать. Я ни на волос не приближусь к познанию предмета до тех пор, пока буду
смотреть на предмет так,
как научили меня
смотреть. Чтобы познать предмет, я должен подойти к нему,
как к чему-то совершенно неизвестному.
Нам только кажется, что есть время. Его нет. Время — это только приспособление, посредством которого мы постепенно видим то, что действительно есть и что всегда одно. Глаз не видит шара всего сразу, хотя шар существует весь сразу. Для того, чтобы глаз видел шар, нужно, чтобы шар вертелся перед глазом, который
смотрит на него. Так и мир развертывается, или
как будто развертывается перед глазами людей во времени.
Не судите, да не судимы будете. Ибо
каким судом судите, таким будете судимы; а
какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. И что ты
смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или,
как скажешь брату твоему: дай я выну сучок из глаза твоего; а вот в твоем глазе бревно? Лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь,
как вынуть сучок из глаза брата твоего.
Тот, кто обожает высшего, у того гордость исчезает из сердца так же,
как свет костра при свете солнца. Тот, чье сердце чисто и в ком нет гордости, кто кроток, постоянен и прост, кто
смотрит на всякое существо,
как на своего друга, и любит каждую душу,
как свою, кто одинаково обращается с каждым с нежностью и любовью, кто желает творить добро и оставил тщеславие, — в сердце того человека живет владыка жизни.
А между тем
как часто, вместо того чтобы
смотреть прямо в глаза какой-нибудь неприятности, мы малодушно стараемся увернуться от нее.
«Что, разве мы не правы? Надо же держать народ в обмане: посмотри-ка,
как он неразвит и дик!»
У каждого свой крест, свое иго, не в смысле тягости, а в смысле назначения жизни, и если мы
смотрим на крест не
как на тягость, а
как на назначение жизни, то нам легко его нести; нам легко нести его, когда мы кротки, покорны, смиренны сердцем.
Смерть неизбежна для всего рожденного так же,
как и рождение неизбежно для всего смертного. Поэтому не должно сетовать на то, что неизбежно. Прежнее состояние существ неизвестно, среднее состояние очевидно, будущее состояние не может быть познано, — о чем же заботиться и беспокоиться? Некоторые люди
смотрят на душу,
как на чудо, а другие говорят и слушают про нее с удивлением, но никто ничего не знает про нее.
Можно
смотреть на жизнь,
как на сон, а на смерть, —
как на пробуждение.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы
смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, //
Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: //
Как ваше имя?
Смотрит он // И отвечает: Агафон.
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела им вослед… // И вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, // С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без цели бродит, // То
смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.
Вытаращив глаза и разинувши рот,
как вкопанный,
смотрел Чичиков в глаза Костанжогло. Захватило дух в груди ему.