Люди хотят добиться свободы тем, чтобы оградить себя, свое тело, от всего того, что может связать тело и помешать ему делать всё, что ему захочется. В этом большая ошибка. То самое, чем люди ограждают свое тело от всяких стеснений: богатство, высокое положение,
добрая слава, это самое не дает желаемой свободы, а, напротив, только больше связывает. Для того, чтобы добиться большей свободы, люди из своих грехов, соблазнов и суеверий строят себе тюрьму и садятся в нее.
Неточные совпадения
И подумал человек про первого хозяина: «Уж очень много обещает. Если бы дело по правде было, незачем обещать так много. Польстишься на роскошную жизнь, как бы хуже не было. А хозяин, должно, сердитый, потому что строго наказывает тех, кто не по нем делает.
Пойду лучше ко второму, — тог хоть ничего не обещает, да, говорят,
добрый, да и живет заодно с рабочими».
Как только человек
пошел по этой второй накатанной дорожке, он и не заметит, как укатится далеко от
доброй жизни.
Для язычников богатство — и
добро и
слава, для истинных христиан богатство — и зло и срам.
Нельзя спасти душу свою злом, нельзя прийти к
добру дорогою зла, как нельзя прийти домой,
идя прочь от дома.
Учение любви, не допускающее насилия, не потому только важно, что человеку хорошо для себя, для своей души, терпеть зло и делать
добро за зло, но еще и потому, что только одно
добро прекращает зло, тушит его, не позволяет ему
идти дальше. Истинное учение любви тем и сильно, что оно тушит зло, не давая ему разгораться.
Хорошо, когда люди занимаются учением для своей души, для того, чтобы быть умнее и
добрее. Такое учение полезно для них. Когда же люди учатся ради
славы людской, для того, чтобы казаться учеными, ученость не только бесполезна, но вредна, делает людей и менее умными и менее
добрыми, чем бы они были, если бы и вовсе не учились.
Надо приучать себя жить так, чтобы не думать о людском мнении, чтобы не желать даже любви людской, а жить только для исполнения закона своей жизни, воли бога. При такой одинокой, с одним богом жизни, правда, нет уж побуждений к
добрым поступкам ради
славы людской, но зато устанавливается в душе такая свобода, такое спокойствие, такое постоянство и такое твердое сознание верности пути, которых никогда не узнает тот, кто живет для
славы людской.
Разумно любить добродетель, уважать подвиги, признавать
добро, откуда бы мы его ни получали, и даже лишаться своего удобства для
славы и выгоды того, кого любишь, и кто того заслуживает: таким образом, если жители страны нашли такое лицо, которое показало им большую мудрость, чтобы охранять их, большую храбрость, чтобы их защищать, и великую заботу, чтобы управлять ими, — и если вследствие этого они привыкли повиноваться ему так, чтобы предоставить ему некоторые выгоды, я не думаю, чтобы это было неразумно.
По мере продления жизни, и в особенности
доброй жизни, ослабевают значение времени и интерес вопроса о том, что будет. Чем старше, тем быстрее
идет время, тем всё меньше и меньше получает значения то, что «будет», и всё больше и больше то, что «есть».
Вторые же подобны тому животному, которое, поняв волю хозяина,
идет свободно и радостно, куда его ведет хозяин, зная, что от исполнения воли хозяина ничего, кроме
добра, быть не может.
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед
идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в
добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому поем, тому
добро // И
слава!» Но сулит утраты // Сей песни жалостный напев; // Милей кошурка сердцу дев.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из
доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились
добрые люди, которые посоветовали
пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
С товарищами не водись, они тебя
добру не научат; а если уж
пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными.