Неточные совпадения
20) Грехи, соблазны и суеверия, препятствуя соединению души с другими существами и богом, лишают человека свойственного ему
блага, и потому для того, чтобы человек мог пользоваться этим
благом, он должен бороться с грехами, соблазнами и суевериями. Для борьбы этой человек должен
делать усилия.
28) Усилия самоотречения, смирения и правдивости, уничтожая в человеке препятствия к соединению любовью его души с другими существами и богом, дают ему всегда доступное ему
благо, и потому то, что представляется человеку злом, есть только указание того, что человек ложно понимает свою жизнь и не
делает того, что дает ему свойственное ему
благо. Зла нет.
Быть в единении с людьми это большое
благо, но как
сделать так, чтобы соединиться со всеми? Ну, я соединяюсь с своими семейными, а с остальными как же? Ну, соединяюсь с своими друзьями, со всеми русскими, со всеми единоверцами. Ну, а как же с теми, кого я не знаю, с другими народами, с иноверцами? Людей так много, и все они такие разные. Как же быть?
Правы ли те или другие вероучители, я не знаю и не могу верно знать, но то, что лучшее, что я могу
сделать, это то, чтобы увеличивать в себе любовь, — это я знаю наверное и никак не могу в этом сомневаться. Не могу сомневаться потому, что увеличение любви тотчас же увеличивает мое
благо.
Богатые люди так привыкли к греху служения телу, что не видят его и, полагая, что
делают то, что должно для
блага детей, с первых лет приучают их к объедению, роскоши, праздности, то есть, развращая их, готовят для них тяжелые страдания.
Если я знаю, что гнев лишает меня истинного
блага, то я не могу уже сознательно враждовать с другими людьми, не могу, как я
делал это прежде, радоваться на свой гнев, гордиться им, разжигать, оправдывать его, признавать себя важным и умным, а других людей ничтожными — потерянными и безумными, не могу уж теперь при первом напоминании о том, что я поддаюсь гневу, не признавать себя одного виноватым и не искать примирения с теми, кто враждует со мной.
И потому одно, что мы можем
делать и для своего
блага, и для
блага всех людей, это то, чтобы уничтожить в себе этот источник зла, от которого страдают люди.
Если бы был поставлен вопрос, как
сделать так, чтобы человек совершенно освободил себя от нравственной ответственности и
делал бы самые дурные дела, не чувствуя себя виноватым, то нельзя придумать для этого более действительного средства, как суеверие о том, что насилие может содействовать
благу людей.
«Если я отнимаю у людей собственность, хватаю их от семьи, запираю, ссылаю, казню, если я убиваю людей чужого народа, разоряю их, стреляю в города по женщинам и детям, то я
делаю это не потому, что хочу этого, а только потому, что исполняю волю власти, которой я обещал повиноваться для
блага общего», — говорят подвластные.
И путь, которым приобретается это
благо, до такой степени ясен, убедителен и несомненен, что раз человек понял его и потому познал то, в чем зло и в чем
благо его жизни, он уже никак не может сознательно
делать то, в чем он видит зло своей жизни, и не
делать того, в чем он видит истинное
благо ее, точно так же, как вода не может не течь книзу или растение не стремиться к свету.
Самоотречение освобождает людей от грехов, смирение — от соблазнов, правдивость — от суеверий. Но для того, чтобы человек мог отрекаться от похотей тела, смиряться перед соблазнами гордости и проверять разумом запутывающие его суеверия, он должен
делать усилия. Только усилиями сознания может человек избавиться от грехов, соблазнов и суеверий, лишающих его
блага.
Я — орудие, которым работает бог. Мое истинное
благо только в том, чтобы участвовать в его работе. Участвовать же в его работе я могу только теми усилиями сознания, которые я
делаю для того, чтобы держать в порядке, чистоте, остроте, правильности то орудие божье, которое поручено мне — себя, свою душу.
И любовь не только слово, но это дела, которые мы
делаем для
блага других.
Нет ничего важнее внутренней работы в одиночестве с богом. Работа эта в том, чтобы останавливать себя в желании
блага своей животной личности, напоминать себе бессмысленность телесной жизни. Только когда один с собой с богом, и можно
делать это. Когда с людьми, тогда уже поздно. Когда с людьми, то поступишь хорошо только тогда, когда заготовил способность самоотречения в уединении, в обществе с богом.
Нельзя сказать, чтобы служение богу составляло назначение жизни. Назначение жизни человека всегда есть и будет его
благо. Но так как бог хотел дать
благо людям, то люди, достигая своего
блага,
делают то, что хочет от них бог, исполняют его волю.
Хозяин поставил своих работников в такое положение, что, исполняя то, что он показал им, они получают высшее, доступное их воображению,
благо (
благо душевной радости), а они просят его о чем-то. Если они просят, то это значит только то, что они не
делают то, что им предназначено.
«Иго мое
благо». Люди надевают на себя ярмо, не по ним сделанное, и впрягаются в воз не по их силам. Ярмо не по себе и воз не по силам, — это жизнь для
блага своего тела или для телесного
блага других людей.
Благо только во всё большем и большем сознании в себе бога. Только это ярмо сделано как раз по силам людей, и ему-то учит Иисус. Попробуйте и узнаете, как ладно и легко. Кто захочет узнать, правду ли я говорю, пусть попытается
делать то, что я говорю, — сказал Иисус.
Мы не знаем и не можем знать, для чего мы живем. И потому нельзя бы было нам знать, что нам
делать и чего не
делать, если бы у нас не было желания
блага. Это желание верно указывает нам, что нам
делать, если только мы понимаем свою жизнь не как животное, а как душу в теле. И это самое
благо, какого желает наша душа, и дано нам в любви.
Никто никогда не уставал
делать себе добро. Но ведь самое большое добро — это то, чтобы
делать то, чего душа хочет, а душа всегда хочет одного: любви от себя и к себе. Положи жизнь свою в этом увеличении любви, и ты увидишь, что
благо твое всегда в твоей власти.
Неточные совпадения
И бегу, этта, я за ним, а сам кричу
благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить — набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а
делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
Погодя немного минут, баба в коровник пошла и видит в щель: он рядом в сарае к балке кушак привязал, петлю
сделал; стал на обрубок и хочет себе петлю на шею надеть; баба вскрикнула
благим матом, сбежались: «Так вот ты каков!» — «А ведите меня, говорит, в такую-то часть, во всем повинюсь».
— А ты тем временем вот что
сделаешь, кум, — продолжал Тарантьев, — ты выведи какие-нибудь счеты, какие хочешь, за дрова, за капусту, ну, за что хочешь,
благо Обломов теперь передал куме хозяйство, и покажи сумму в расход. А Затертый, как приедет, скажем, что привез оброчных денег столько-то и что в расход ушли.
Я не раскаиваюсь и никогда не раскаюсь в том, что я
сделал; но я желал одного, вашего
блага,
блага вашей души, и теперь я вижу, что не достиг этого.
Одна треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть были с ним на «ты», а третья — были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных
благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место; нужно было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не
делал.