Неточные совпадения
Но каждый раз в бричке мы находим гору вместо сидения,
так что никак не можем понять, как
все это было уложено накануне и как теперь мы будем сидеть; особенно один ореховый чайный ящик с треугольной крышкой, который отдают к нам в бричку и ставят под меня, приводит меня в сильнейшее негодование.
— Василий, — говорю я, когда замечаю, что он начинает удить рыбу на козлах, — пусти меня на козлы, голубчик. — Василий соглашается. Мы переменяемся местами: он тотчас же начинает храпеть и разваливается
так, что в бричке уже не остается больше ни для кого места; а передо мной открывается с высоты, которую я занимаю, самая приятная картина: наши четыре лошади, Неручинская, Дьячок, Левая коренная и Аптекарь,
все изученные мною до малейших подробностей и оттенков свойств каждой.
Но только что мы трогаемся, ослепительная молния, мгновенно наполняя огненным светом
всю лощину, заставляет лошадей остановиться и, без малейшего промежутка, сопровождается
таким оглушительным треском грома, что, кажется,
весь свод небес рушится над нами.
— Все-таки я боюсь ее; да, впрочем, бог знает, будем ли мы…
— Нет, ты уж не
такая, как прежде, — продолжал я, — прежде видно было, что ты во
всем с нами заодно, что ты нас считаешь как родными и любишь
так же, как и мы тебя, а теперь ты стала
такая серьезная, удаляешься от нас…
Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать, что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто
все предметы, которые вы видели до тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной?
Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз во время нашего путешествия, с которого я и считаю начало моего отрочества.
Мне в первый раз пришла в голову ясная мысль о том, что не мы одни, то есть наше семейство, живем на свете, что не
все интересы вертятся около нас, а что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании. Без сомнения, я и прежде знал
все это; но знал не
так, как я это узнал теперь, не сознавал, не чувствовал.
Между девочками и нами тоже появилась какая-то невидимая преграда; у них и у нас были уже свои секреты; как будто они гордились перед нами своими юбками, которые становились длиннее, а мы своими панталонами со штрипками. Мими же в первое воскресенье вышла к обеду в
таком пышном платье и с
такими лентами на голове, что уж сейчас видно было, что мы не в деревне и теперь
все пойдет иначе.
Володя взял меня за руку и хотел оттащить от стола; но я уже был раздражен до последней степени: схватил стол за ножку и опрокинул его. «
Так вот же тебе!» — и
все фарфоровые и хрустальные украшения с дребезгом полетели на пол.
Гаша подошла к шифоньерке, выдвинула ящик и
так сильно хлопнула им, что стекла задрожали в комнате. Бабушка грозно оглянулась на
всех нас и продолжала пристально следить за
всеми движениями горничной. Когда она подала ей, как мне показалось, тот же самый платок, бабушка сказала...
Я его поцеловал, и он сказал: «Karlchen! я
так люблю вас, что не могу больше терпеть», — и он
весь задрожал».
— Нет, это уж ни на что не похоже! — сказала Мими. — Что вы здесь делали? — Я помолчал. — Нет, это
так не останется, — повторила она, постукивая щиколками пальцев о перила лестницы, — я
все расскажу графине.
— Сначала вы мне скажете о причинах, побудивших короля французского взять крест, — сказал он, поднимая брови и указывая пальцем на чернильницу, — потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, — прибавил он, делая
всей кистью движение
такое, как будто хотел поймать что-нибудь, — и, наконец, влияние этого похода на европейские государства вообще, — сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, — и на французское королевство в особенности, — заключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя голову направо.
Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать
все, что только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он у меня отнял, пристально смотрел мимо моего уха и приговаривал: «Хорошо-с, очень хорошо-с». Я чувствовал, что ничего не знаю, выражаюсь совсем не
так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель не останавливает и не поправляет меня.
— Чем человека посылать, поди-ка лучше ты, Коко, — сказал он мне. — Ключи лежат на большом столе в раковине, знаешь?..
Так возьми их и самым большим ключом отопри второй ящик направо. Там найдешь коробочку, конфеты в бумаге и принесешь
все сюда.
Детское чувство безусловного уважения ко
всем старшим, и в особенности к папа, было
так сильно во мне, что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я видел. Я чувствовал, что папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то вроде святотатства.
Я вдруг почувствовал презрение ко
всему женскому полу вообще и к Сонечке в особенности; начал уверять себя, что ничего веселого нет в этих играх, что они приличны только девчонкам, и мне чрезвычайно захотелось буянить и сделать какую-нибудь
такую молодецкую штуку, которая бы
всех удивила. Случай не замедлил представиться.
Он сказал это
так громко, что
все слышали его слова. Кровь с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал, как крепко оно билось, как краска сходила с моего лица и как совершенно невольно затряслись мои губы. Я должен был быть страшен в эту минуту, потому что St.-Jérôme, избегая моего взгляда, быстро подошел ко мне и схватил за руку; но только что я почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось
так дурно, что я, не помня себя от злобы, вырвал руку и из
всех моих детских сил ударил его.
Он или я должны оставить твой дом, потому что я не отвечаю за себя, я до
такой степени ненавижу этого человека, что готов на
все.
Разве тебе не хорошо
так?» — «Нет мне очень хорошо, но ты не можешь щекотать меня, и я не могу целовать твоих рук…» — «Не надо этого, здесь и
так прекрасно», — говорит она, и я чувствую, что точно прекрасно, и мы вместе с ней летим
все выше и выше.
Но уединение все-таки было очень тяжело: мне хотелось двигаться, рассказать кому-нибудь
все, что накопилось у меня на душе, и не было вокруг меня живого создания.
— А что ж? разве от него добро будет, — отвечал Василий, — хоть бы решил одним чем-нибудь; а то пропадаю
так ни за что, и
все через него.
— Надо покорным быть, — сказала Маша, скусывая нитку, — а вы
так все…
— Да и сделаю ж я один конец, — продолжал Василий, ближе подсаживаясь к Маше, как только Надежа вышла из комнаты, — либо пойду прямо к графине, скажу: «
так и
так», либо уж… брошу
все, убегу на край света, ей-богу.
Но ни одним из
всех философских направлений я не увлекался
так, как скептицизмом, который одно время довел меня до состояния, близкого сумасшествию.
Володя возвращается.
Все с нетерпением спрашивают его: «Что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно, что хорошо. Володя получил пять. На другой день с теми же желаниями успеха и страхом провожают его, и встречают с тем же нетерпением и радостию.
Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — закона божьего,
все стоят у окна и еще с большим нетерпением ожидают его. Уже два часа, а Володи нет.
Хорошего во
всей ее фигуре только глаза; и глаза эти действительно прекрасны — большие, черные, и с
таким неопределимо приятным выражением важности и наивности, что они не могут не остановить внимания.
Когда Любочка сердилась и говорила: «целый век не пускают», это слово целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала
так, что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее
всего было это сходство в игре ее на фортепьяно и во
всех приемах при этом: она
так же оправляла платье,
так же поворачивала листы левой рукой сверху,
так же с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, бог мой!», и та же неуловимая нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры,
так хорошо названной jeu perlé, [блистательной игрой (фр.).] прелести которой не могли заставить забыть
все фокус-покусы новейших пьянистов.
Но характер, гордое и церемонное обращение ее со
всеми домашними, а в особенности с папа, нисколько не изменились; она точно
так же растягивает слова, поднимает брови и говорит: «Мой милый».
В молодости
все силы души направлены на будущее, и будущее это принимает
такие разнообразные, живые и обворожительные формы под влиянием надежды, основанной не на опытности прошедшего, а на воображаемой возможности счастия, что одни понятые и разделенные мечты о будущем счастии составляют уже истинное счастие этого возраста.
В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь
все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до
такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и
все хлопочут; // Он пьет —
все пьют и
все кричат; // Он засмеется —
все хохочут; // Нахмурит брови —
все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не
так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; //
Все встали: он к дверям идет.
Гремят отдвинутые стулья; // Толпа в гостиную валит: //
Так пчел из лакомого улья // На ниву шумный рой летит. // Довольный праздничным обедом // Сосед сопит перед соседом; // Подсели дамы к камельку; // Девицы шепчут в уголку; // Столы зеленые раскрыты: // Зовут задорных игроков // Бостон и ломбер стариков, // И вист, доныне знаменитый, // Однообразная семья, //
Все жадной скуки сыновья.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало
всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: //
Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для
всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?..
Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?