Неточные совпадения
Мне нисколько не грустно: умственный взор мой обращен не на
то, что я оставляю,
а на
то, что ожидает меня.
— Ведь не всегда же мы будем жить вместе, — отвечала Катенька, слегка краснея и пристально вглядываясь в спину Филиппа. — Маменька могла жить у покойницы вашей маменьки, которая была ее другом;
а с графиней, которая, говорят, такая сердитая, еще, бог знает, сойдутся ли они? Кроме
того, все-таки когда-нибудь да мы разойдемся: вы богаты — у вас есть Петровское,
а мы бедные — у маменьки ничего нет.
«Что ж такое, что мы богаты,
а они бедны? — думал я, — и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну
того, что имеем?» Но я понимал, что с Катенькой не годится говорить об этом, и какой-то практический инстинкт, в противность этим логическим размышлениям, уже говорил мне, что она права и что неуместно бы было объяснять ей свою мысль.
Мне в первый раз пришла в голову ясная мысль о
том, что не мы одни,
то есть наше семейство, живем на свете, что не все интересы вертятся около нас,
а что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании. Без сомнения, я и прежде знал все это; но знал не так, как я это узнал теперь, не сознавал, не чувствовал.
Но ни одна из перемен, происшедших в моем взгляде на вещи, не была так поразительна для самого меня, как
та, вследствие которой в одной из наших горничных я перестал видеть слугу женского пола,
а стал видеть женщину, от которой могли зависеть, в некоторой степени, мое спокойствие и счастие.
— Ну-с, господа, — сказал он, потирая одну о другую свои потные руки, — пройдемте-с сперва
то, что было сказано в прошедший класс,
а потом я постараюсь познакомить вас с дальнейшими событиями средних веков.
Учитель надел калоши, камлотовую шинель, с большим тщанием повязался шарфом. Как будто можно было о чем-нибудь заботиться после
того, что случилось со мной? Для него движение пера,
а для меня величайшее несчастие.
— Что со мной будет?! А-а-ах! что я наделал?! — говорил я вслух, прохаживаясь по мягкому ковру кабинета. — Э! — сказал я сам себе, доставая конфеты и сигары, — чему быть,
тому не миновать… — И побежал в дом.
Но я находился в раздраженном состоянии человека, проигравшего более
того, что у него есть в кармане, который боится счесть свою запись и продолжает ставить отчаянные карты уже без надежды отыграться,
а только для
того, чтобы не давать самому себе времени опомниться. Я дерзко улыбнулся и ушел от него.
Внизу послышался громкий голос Августа Антоныча (должно быть, он говорил про меня), потом детские голоса, потом смех, беготня,
а через несколько минут в доме все пришло в прежнее движение, как будто никто не знал и не думал о
том, что я сижу в темном чулане.
То я воображал, что я непременно умру, и живо представлял себе удивление Jérôme’
а, находящего в чулане, вместо меня, безжизненное тело.
В два часа Jérôme и Володя сошли вниз,
а Николай принес мне обед, и когда я разговорился с ним о
том, что я наделал и что ожидает меня, он сказал...
Хотя это изречение, не раз и впоследствии поддерживавшее твердость моего духа, несколько утешило меня, но именно
то обстоятельство, что мне прислали не один хлеб и воду,
а весь обед, даже и пирожное розанчики, заставило меня сильно призадуматься.
Ежели бы мне не прислали розанчиков,
то значило бы, что меня наказывают заточением, но теперь выходило, что я еще не наказан, что я только удален от других, как вредный человек,
а что наказание впереди.
Несмотря на
то, что я ощущал сильнейшую боль в ухе, я не плакал,
а испытывал приятное моральное чувство. Только что папа выпустил мое ухо, я схватил его руку и со слезами принялся покрывать ее поцелуями.
Склонность моя к отвлеченным размышлениям до такой степени неестественно развила во мне сознание, что часто, начиная думать о самой простой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей, я не думал уже о вопросе, занимавшем меня,
а думал о
том, о чем я думал.
Девочки, в особенности Катенька, с радостными, восторженными лицами смотрят в окно на стройную фигуру садящегося в экипаж Володи, папа говорит: «Дай бог, дай бог», —
а бабушка, тоже притащившаяся к окну, со слезами на глазах, крестит Володю до
тех пор, пока фаэтон не скрывается за углом переулка, и шепчет что-то.
Володя возвращается. Все с нетерпением спрашивают его: «Что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно, что хорошо. Володя получил пять. На другой день с
теми же желаниями успеха и страхом провожают его, и встречают с
тем же нетерпением и радостию. Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — закона божьего, все стоят у окна и еще с большим нетерпением ожидают его. Уже два часа,
а Володи нет.
Один раз, поздно вечером, он, в черном фраке и белом жилете, вошел в гостиную с
тем, чтобы взять с собой на бал Володю, который в это время одевался в своей комнате. Бабушка в спальне дожидалась, чтобы Володя пришел показаться ей (она имела привычку перед каждым балом призывать его к себе, благословлять, осматривать и давать наставления). В зале, освещенной только одной лампой, Мими с Катенькой ходила взад и вперед,
а Любочка сидела за роялем и твердила второй концерт Фильда, любимую пьесу maman.
Здороваясь с нею, я замечаю на ее руке бледно-желтоватую глянцевую опухоль,
а в комнате тяжелый запах, который пять лет
тому назад слышал в комнате матушки.
Одно, что было мне неприятно, — это
то, что Володя как будто стыдился иногда перед ним за мои самые невинные поступки,
а всего более за мою молодость.
— Я вам это докажу. Отчего мы самих себя любим больше других?.. Оттого, что мы считаем себя лучше других, более достойными любви. Ежели бы мы находили других лучше себя,
то мы бы и любили их больше себя,
а этого никогда не бывает. Ежели и бывает,
то все-таки я прав, — прибавил я с невольной улыбкой самодовольствия.
— Может быть, — отвечал он, усаживаясь подле меня, — но ежели я и догадываюсь,
то не могу сказать отчего,
а вы так можете, — сказал он.
— Я и скажу: я ушел потому, что был сердит на вас… не сердит,
а мне досадно было. Просто: я всегда боюсь, что вы презираете меня за
то, что я еще очень молод.
— Быть уверенным в
том, что
ту вещь, которую я скажу вам, уже вы никому не скажете, — сказал я. —
А ведь самые важные, интересные мысли именно
те, которые мы ни за что не скажем друг другу.
Мы будем знать друг друга, и нам не будет совестно;
а для
того чтобы не бояться посторонних, дадим себе слово никогда ни с кем и ничего не говорить друг о друге.
А впрочем, бог один знает, точно ли смешны были эти благородные мечты юности, и кто виноват в
том, что они не осуществились?..
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, //
А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.