Неточные совпадения
Живет всякий человек только для того, чтобы ему было хорошо, для своего блага. Не
чувствует человек желания себе блага, — он и не
чувствует себя живущим. Человек не может себе представить
жизни без желания себе блага. Жить для каждого человека всё равно, что желать и достигать блага; желать и достигать блага — всё равно, что жить.
Жизнь чувствует человек только в себе, в своей личности, и потому сначала человеку представляется, что благо, которого он желает, есть благо только его личности.
Важно и нужно человеку только благо в той
жизни, которую он
чувствует своею, т. е. своё благо.
Каждое из этих существ точно так же, как и он,
чувствует только свою
жизнь и свое благо, считает только свою
жизнь важною и настоящею, а
жизнь всех других существ только средством для своего блага.
Но мало того: если даже человек и поставлен в такие выгодные условия, что он может успешно бороться с другими личностями, не боясь за свою, очень скоро и разум и опыт показывают ему, что даже те подобия блага, которые он урывает из
жизни, в виде наслаждений личности, не — блага, а как будто только образчики блага, данные ему только для того, чтобы он еще живее
чувствовал страдания, всегда связанные с наслаждениями.
Но мало и этого: начиная испытывать ослабление сил и болезни, и глядя на болезни и старость, смерть других людей, он замечает еще и то, что и самое его существование, в котором одном он
чувствует настоящую, полную
жизнь, каждым часом, каждым движением приближается к ослаблению, старости, смерти; что
жизнь его, кроме того, что она подвержена тысячам случайностей уничтожения от других борющихся с ним существ и всё увеличивающимся страданиям, по самому свойству своему есть только не перестающее приближение к смерти, к тому состоянию, в котором вместе с
жизнью личности наверное уничтожится всякая возможность какого бы то ни было блага личности.
А то, что он желает иметь: благо и
жизнь, имеют только те чуждые ему существа, которых он не
чувствует и не может
чувствовать, и про существование которых он знать и не может и не хочет.
То, что для него важнее всего и что одно нужно ему, что — ему кажется — одно живет по настоящему, его личность, то гибнет, то будет кости, черви — не он; а то, что для него не нужно, не важно, что он не
чувствует живущим, весь этот мир борющихся и сменяющихся существ, то и есть настоящая
жизнь, то останется и будет жить вечно.
Наступает время и наступило уже, когда обман, выдающий отрицание — на словах — этой
жизни, для приготовления себе будущей, и признание одного личного животного существования за
жизнь и так называемого долга за дело
жизни, — когда обман этот становится ясным для большинства людей, и только забитые нуждой и отупевшие от похотливой
жизни люди могут еще существовать, не
чувствуя бессмысленности и бедственности своего существования.
Человек знает, что
жизнь его одна, а
чувствует их две. Человек, перекрутив два пальца и между ними катая шарик, знает, что шарик один, но
чувствует их два. Нечто подобное происходит с человеком, усвоившим ложное представление о
жизни.
С людьми в нашем мире, вступающими в истинную
жизнь, случается нечто подобное тому, что бы было с девушкой, от которой были бы скрыты свойства женщины.
Почувствовав признаки половой зрелости, такая девушка приняла бы то состояние, которое призывает ее к будущей семейной
жизни, с обязанностями и радостями матери, за болезненное и неестественное состояние, которое привело бы ее в отчаяние. Подобное же отчаяние испытывают люди нашего мира при первых признаках пробуждения к истинной человеческой
жизни.
Животное страдало бы и видело бы в этом состоянии мучительное противоречие и раздвоение. То же происходит и с человеком, наученным признавать низший закон своей
жизни, животную личность, законом своей
жизни. Высший закон
жизни, закон его разумного сознания, требует от него другого; вся же окружающая
жизнь и ложные учения удерживают его в обманчивом сознании, и он
чувствует противоречие и раздвоение.
Страшно и жутко отречься от видимого представления о
жизни и отдаться невидимому сознанию ее, как страшно и жутко было бы ребенку рожаться, если бы он мог
чувствовать свое рождение, — но делать нечего, когда очевидно, что видимое представление влечет к смерти, а невидимое сознание одно дает
жизнь.
«Не бороться с другими за свое личное благо, не искать наслаждений, не предотвращать страдания и не бояться смерти! Да это невозможно, да это отречение от всей
жизни! И как же я отрекусь от личности, когда я
чувствую требования моей личности и разумом познаю законность этих требований?» — говорят с полною уверенностью образованные люди нашего мира.
Да, утверждение о том, что человек не
чувствует требований своего разумного сознания, а
чувствует одни потребности личности, есть ничто иное, как утверждение того, что наши животные похоти, на усиление которых мы употребили весь наш разум, владеют нами и скрыли от нас нашу истинную человеческую
жизнь. Сорная трава разросшихся пороков задавила ростки истинной
жизни.
Как же могут люди, воспитанные в таком учении, не утверждать того, что требований разумного сознания они не
чувствуют, а
чувствуют одни потребности личности? Да как же им и
чувствовать требования разума, когда весь разум их без остатка ушел на усиление их похотей, и как им отречься от требований своих похотей, когда эти похоти поглотили всю их
жизнь?
Как ни старается человек, воспитанный в нашем мире, с развитыми, преувеличенными похотями личности, признать себя в своем разумном я, он не
чувствует в этом я стремления к
жизни, которое он
чувствует в своей животной личности. Разумное я как будто созерцает
жизнь, но не живет само и не имеет влечения к
жизни. Разумное я не
чувствует стремления к
жизни, а животное я должно страдать, и потому остается одно — избавиться от
жизни.
«Нет смерти», говорили все великие учители мира, и то же говорят, и
жизнью своей свидетельствуют миллионы людей, понявших смысл
жизни. И то же
чувствует в своей душе, в минуту прояснения сознания, и каждый живой человек. Но люди, не понимающие
жизни, не могут не бояться смерти. Они видят её и верят в неё.
Страх смерти всегда происходит в людях оттого, что они страшатся потерять при плотской смерти свое особенное я, которое — они
чувствуют — составляет их
жизнь. Я умру, тело разложится, и уничтожится мое я. Я же это мое есть то, что жило в моем теле столько-то лет.
Нет в человеке ни одного и того же тела, ни одного того, что отделяет это тело от всего другого, — нет сознания постоянно одного, во всю
жизнь одного человека, а есть только ряд последовательных сознаний, чем-то связанных между собой, — и человек всё-таки
чувствует себя собою.
В этой и только в этой вневременной и внепространственной основе моего особенного отношения к миру, соединяющей все памятные мне сознания и сознания, предшествующие памятной мне
жизни (как это говорит Платон и как мы все это в себе
чувствуем), — в ней-то, в этой основе, в особенном моем отношении к миру и есть то особенное я, за которое мы боимся, что оно уничтожится с плотской смертью.
Жизнь есть неперестающее движение, а оставаясь в том же отношении к миру, оставаясь на той степени любви, с которой он вступил в
жизнь, он
чувствует остановку ее, и ему представляется смерть.
На каком же основании,
чувствуя на себе эту силу
жизни точно такою же, какою она была при плотском существовании моего брата, т. е. как его отношение к миру, уяснявшее мне мое отношение к миру, я могу утверждать, что мой умерший брат не имеет более
жизни?
Я могу сказать, что он вышел из того низшего отношения к миру, в котором он был как животное, и в котором я еще нахожусь, — вот и всё; могу сказать, что я не вижу того центра нового отношения к миру, в котором он теперь; но не могу отрицать его
жизни, потому что
чувствую на себе ее силу.
Сначала мне кажется, что этот отрезок конуса и есть вся моя
жизнь, но по мере движения моей истинной
жизни, с одной стороны, я вижу, что то, что составляет основу моей
жизни, находится позади ее, за пределами ее: по мере
жизни я живее и яснее
чувствую мою связь с невидимым мне прошедшим; с другой стороны, я вижу, как эта же основа опирается на невидимое мне будущее, я яснее и живее
чувствую свою связь с будущим и заключаю о том, что видимая мною
жизнь, земная
жизнь моя, есть только малая часть всей моей
жизни с обоих концов ее — до рождения и после смерти — несомненно существующей, но скрывающейся от моего теперешнего познания.
В этом стремлении к благу и состоит основа всякого познания о
жизни. Без признания того, что стремление к благу, которое
чувствует в себе человек, есть
жизнь и признак всякой
жизни, невозможно никакое изучение
жизни, невозможно никакое наблюдение над
жизнью. И потому наблюдение начинается тогда, когда уже известна
жизнь, и никакое наблюдение над проявлениями
жизни не может (как это предполагает ложная наука) определить самую
жизнь.