Неточные совпадения
Случилось то, что основное понятие
жизни, взятое в начале не в его центральном значении, вследствие споров о нем всё более и более удаляясь от основного, всеми признаваемого центрального значения, потеряло наконец свой основной
смысл и получило другое, несоответствующее ему значение.
Споры о том, что не касается
жизни, именно о том, отчего происходит
жизнь: анимизм ли это, витализм ли, или понятие еще особой какой силы, скрыли от людей главный вопрос
жизни, — тот вопрос, без которого понятие
жизни теряет свой
смысл, и привели понемногу людей науки, — тех, которые должны вести других, — в положение человека, который идет и даже очень торопится, но забыл, куда именно.
Таковы определения
жизни, которые за тысячи лет до нас, указывая людям вместо ложного и невозможного блага личности действительное, неуничтожимое благо, разрешают противоречие человеческой
жизни и дают ей разумный
смысл.
Можно не соглашаться с этими определениями
жизни, можно предполагать, что определения эти могут быть выражены точнее и яснее, но нельзя не видеть того, что определения эти таковы, что признание их, уничтожая противоречие
жизни и заменяя стремление к недостижимому благу личности другим стремлением — к неуничтожаемому страданиями и смертью благу, дает
жизни разумный
смысл.
И всегда были и теперь есть среди этих людей еще такие люди, которые вследствие своего внешнего исключительного положения считают себя призванными руководить человечеством и сами, не понимая
смысла человеческой
жизни, учили и учат других людей
жизни, которой они не понимают: тому, что
жизнь человеческая есть не что иное, как личное существование.
Одни исповедуют на словах учения тех просветителей человечества, в преданиях которых они воспитаны, но, не понимая их разумного
смысла, обращают эти учения в сверхъестественные откровения о прошедшей и будущей
жизни людей и требуют только исполнения обрядов.
Это учение фарисеев в самом широком
смысле, т. е. людей, учащих тому, что сама в себе неразумная
жизнь может быть исправлена верою в другую
жизнь, приобретаемую исполнением внешних обрядов.
И сомневающийся, видя на
жизни всех людей, живущих для личного блага, и на
жизни самих фарисеев, живущих для того же, неправду этого объяснения, не углубляясь в
смысл их ответа, прямо не верит им и обращается к книжникам.
И это различие не дает ни тем, ни другим никакого преимущества: и те и другие остаются без всякого объяснения
смысла их настоящей
жизни.
Руководство это есть привычка
жизни обществ людей, тем сильнее властвующая над людьми, чем меньше у людей понимания
смысла своей
жизни.
Везде вокруг себя с детства человек видит людей, с полною уверенностью и внешнею торжественностью исполняющих эти дела, и, не имея никакого разумного объяснения своей
жизни, человек не только начинает делать такие же дела, но этим делам старается приписать разумный
смысл.
Человек имеет в глубине души своей неизгладимое требование того, чтобы
жизнь его была благом и имела разумный
смысл, а
жизнь, не имеющая перед собой никакой другой дели, кроме загробной
жизни или невозможного блага личности, есть зло и бессмыслица.
«Вся
жизнь моя есть желание себе блага», говорит себе человек пробудившийся, — «разум же мой говорит мне, что блага этого для меня быть не может, и что бы я ни делал, чего бы ни достигал, всё кончится одним и тем же: страданиями и смертью, уничтожением. Я хочу блага, я хочу
жизни, я хочу разумного
смысла, а во мне и во всем меня окружающем — зло, смерть, бессмыслица… Как быть? Как жить? Что делать?» И ответа нет.
Не может не видеть человек, что существование его личности от рождения и детства до старости и смерти есть не что иное, как постоянная трата и умаление этой животной личности, кончающееся неизбежной смертью; и потому сознание своей
жизни в личности, включающей в себя желание увеличения и неистребимости личности, не может не быть неперестающим противоречием и страданием, не может не быть злом, тогда как единственный
смысл его
жизни есть стремление к благу.
«Невозможно полагать благо в трудах и страдании для другого», а стоит человеку отдаться этому чувству сострадания, — и наслаждения личности теряют для него
смысл, и сила
жизни его переходит в труды и страдания для блага других, и страдания и труды становятся для него благом.
Он не может не видеть и того, что, при допущении такого же понимания
жизни и в других людях и существах,
жизнь всего мира, вместо прежде представлявшихся безумия и жестокости, становится тем высшим разумным благом, которого только может желать человек, — вместо прежней бессмысленности и бесцельности, получает для него разумный
смысл: целью
жизни мира представляется такому человеку бесконечное просветление и единение существ мира, к которому идет
жизнь и в котором сначала люди, а потом и все существа, более и более подчиняясь закону разума, будут понимать (то, что дано понимать теперь одному человеку), что благо
жизни достигается не стремлением каждого существа к своему личному благу, а стремлением, согласно с законом разума, каждого существа к благу всех других.
«Да, но это что же? Это буддизм?» говорят на это обыкновенно люди нашего времени. «Это нирвана, это стояние на столбу!» И когда они сказали это, людям нашего времени кажется, что они самым успешным образом опровергли то, что все очень хорошо знают и чего скрыть ни от кого нельзя: что
жизнь личная бедственна и не имеет никакого
смысла.
Жизнь, как личное существование, отжита человечеством, и вернуться к ней нельзя, и забыть то, что личное существование человека не имеет
смысла, невозможно. Что бы мы ни писали, ни говорили, ни открывали, как бы ни усовершенствовали нашу личную
жизнь, отрицание возможности блага личности остается непоколебимой истиной для всякого разумного человека нашего времени.
И потому
жизнь плотская среди этих гибельных условий, есть, напротив, нечто самое неестественное в
смысле материальном.
Но если бы человек и мог не бояться смерти и не думать о ней, одних страданий, ужасных, бесцельных, — ничем не оправдываемых и никогда не отвратимых страданий, которым он подвергается, было бы достаточно для того, чтобы разрушить всякий разумный
смысл, приписываемый
жизни.
Для человека два выбора: или, не признавая связи между испытываемыми страданиями и своей
жизнью, продолжать нести большинство своих страданий, как мучения, не имеющие никакого
смысла, или признать то, что мои заблуждения и поступки, совершенные вследствие их, — мои грехи, какие бы они ни были, — причиною моих страданий, какие бы они ни были и что мои страдания суть избавление и искупление от грехов моих и других людей каких бы то ни было.
Если не разумное сознание, то страдание, вытекающее из заблуждения о
смысле своей
жизни, волей-неволей загоняет человека на единственный истинный путь
жизни, на котором нет препятствий, нет зла, а есть одно, ничем ненарушимое, никогда не начавшееся и не могущее кончиться, все возрастающее благо.
Неточные совпадения
Поэтому Вронский при встрече с Голенищевым дал ему тот холодный и гордый отпор, который он умел давать людям и
смысл которого был таков: «вам может нравиться или не нравиться мой образ
жизни, но мне это совершенно всё равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать».
И всё это вместе с охотой за дичью и новой пчелиной охотой наполняло всю ту
жизнь Левина, которая не имела для него никакого
смысла, когда он думал.
— Для тебя это не имеет
смысла, потому что до меня тебе никакого дела нет. Ты не хочешь понять моей
жизни. Одно, что меня занимало здесь, — Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту Англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая
жизнь для меня здесь может быть натуральна!
В сущности, понимавшие, по мнению Вронского, «как должно» никак не понимали этого, а держали себя вообще, как держат себя благовоспитанные люди относительно всех сложных и неразрешимых вопросов, со всех сторон окружающих
жизнь, — держали себя прилично, избегая намеков и неприятных вопросов. Они делали вид, что вполне понимают значение и
смысл положения, признают и даже одобряют его, но считают неуместным и лишним объяснять всё это.
«Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, — но
жизнь моя теперь, вся моя
жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный
смысл добра, который я властен вложить в нее!»