Человек знает, что если его не было прежде, и он появился из ничего и умер, то его, особенного его, никогда больше не будет и быть не может. Человек познает то, что он не умрет, только тогда, когда он познает то, что он никогда не рожался и всегда был, есть и будет.
Человек поверит в свое бессмертие только тогда, когда он поймет, что его жизнь не есть волна, а есть то вечное движение, которое в этой жизни проявляется только волною.
Неточные совпадения
— Вер 1000, и
люди нашего времени совершенно искренно
верят в это.
Всё, что может сделать
человек для приобретения блага, не в этой, но в будущей жизни, это
верить в то учение, которое мы преподаем вам, — исполнять обряды, которые мы предписываем.
И сомневающийся, видя на жизни всех
людей, живущих для личного блага, и на жизни самих фарисеев, живущих для того же, неправду этого объяснения, не углубляясь в смысл их ответа, прямо не
верит им и обращается к книжникам.
Ему хочется
верить, что
люди, делающие эти дела, имеют объяснение того, для чего и почему они делают то, что делают.
Сколько бы ни уверял себя
человек, и сколько бы ни уверяли его в этом другие, что жизнь может быть благою и разумною только за гробом, или что одна личная жизнь может быть благою и разумною, —
человек не может
верить в это.
Только редкий
человек, не имеющий сношений с
людьми других образов жизни, и только
человек, постоянно занятый напряженной борьбой с природой для поддержания своего телесного существования, может
верить в то, что исполнение тех бессмысленных дел, которые он называет своим долгом, может быть свойственным ему долгом его жизни.
Все живут, как будто и не сознавая бедственности своего положения и бессмысленности своей деятельности. «Или онибезумны, или я, — говорит себе проснувшийся
человек. Но все не могут быть безумны, стало-быть, безумен-то я. Но нет, — то разумное я, которое говорит мне это, не может быть безумно. Пускай оно будет одно против всего мира, но я не могу не
верить ему».
Человек хочет определять свою жизнь временем, как он определяет видимое им существование вне себя, и вдруг в нем пробуждается жизнь, не совпадающая с временем его плотского рождения, и он не хочет
верить тому, что то, что не определяется временем, может быть жизнью. Но сколько бы ни искал
человек во времени той точки, с которой бы он мог считать начало своей разумной жизни, он никогда не найдет ее.
Человек вглядывается в это, в отдалении указываемое ему, благо и не в силах видеть его, сначала не
верит этому благу и возвращается назад к личному благу; но разумное сознание, которое указывает так неопределенно свое благо, так несомненно и убедительно показывает невозможность личного блага, что
человек опять отказывается от личного блага и опять вглядывается в это новое, указываемое ему благо.
Требования животной личности всегда удовлетворимы. Не может
человек говорить, что я буду есть или во что оденусь? Все эти потребности обеспечены
человеку так же, как птице и цветку, если он живет разумною жизнью. И в действительности, кто, думающий
человек, может
верить, чтобы он мог уменьшить бедственность своего существования обеспечением своей личности?
Индеец этот понял то, что в жизни личности и жизни разумной есть противоречие, и разрешает его, как умеет;
люди же нашего образованного мира не только не поняли этого противоречия, но даже и не
верят тому, что оно есть.
«Нет смерти», говорит
людям голос истины. «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в Меня не умрет во век.
Веришь ли сему?»
«Нет смерти», говорили все великие учители мира, и то же говорят, и жизнью своей свидетельствуют миллионы
людей, понявших смысл жизни. И то же чувствует в своей душе, в минуту прояснения сознания, и каждый живой
человек. Но
люди, не понимающие жизни, не могут не бояться смерти. Они видят её и
верят в неё.
Человеку, понимающему свою жизнь, как известное особенное отношение к миру, с которым он вступил в существование и которое росло в его жизни увеличением любви,
верить в свое уничтожение всё равно, что
человеку, знающему внешние видимые законы мира,
верить в то, что его нашла мать под капустным листом и что тело его вдруг куда-то улетит, так что ничего не останется.
Но
верить ни в то, ни в другое невозможно для
людей, не признающих жизнь в отношении разумного сознания к миру.
— Я-то? Я — в
людей верю. Не вообще в людей, а вот в таких, как этот Кантонистов. Я, изредка, встречаю большевиков. Они, брат, не шутят! Волнуются рабочие, есть уже стачки с лозунгами против войны, на Дону — шахтеры дрались с полицией, мужичок устал воевать, дезертирство растет, — большевикам есть с кем разговаривать.
Неточные совпадения
Он
верил, что душа родная // Соединиться с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он
верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
— Да кто же думал, что он глупый
человек? — проговорила она быстро. — Это мог думать разве один только Вишнепокромов, которому ты
веришь, папа, который и пустой и низкий
человек!
Странные
люди эти господа чиновники, а за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя
верить ни в одном слове, ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули к нему.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели.
Поверьте, что если <бы> вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из
людей не в силах <был бы> охладить.
Поди ты сладь с
человеком! не
верит в Бога, а
верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.