Неточные совпадения
Существует материя и ее энергия. Энергия движет,
движение механическое переходит в молекулярное, молекулярное выражается теплом, электричеством, нервной, мозговой деятельностью. И все без исключения явления
жизни объясняются отношениями энергий. Всё так красиво, просто, ясно и, главное, удобно. Так что, если нет всего того, чего нам так хочется и что так упрощает всю нашу
жизнь, то всё это надо как-нибудь выдумать.
Но мало и этого: начиная испытывать ослабление сил и болезни, и глядя на болезни и старость, смерть других людей, он замечает еще и то, что и самое его существование, в котором одном он чувствует настоящую, полную
жизнь, каждым часом, каждым
движением приближается к ослаблению, старости, смерти; что
жизнь его, кроме того, что она подвержена тысячам случайностей уничтожения от других борющихся с ним существ и всё увеличивающимся страданиям, по самому свойству своему есть только не перестающее приближение к смерти, к тому состоянию, в котором вместе с
жизнью личности наверное уничтожится всякая возможность какого бы то ни было блага личности.
Единственная представляющаяся сначала человеку цель
жизни есть благо его личности, но блага для личности не может быть; если бы и было в
жизни нечто, похожее на благо, то
жизнь, в которой одной возможно благо,
жизнь личности, каждым
движением, каждым дыханием неудержимо влечется к страданиям, к злу, к смерти, к уничтожению.
В большем и большем уяснении этого несомненного, ненарушимого борьбою, страданиями и смертью блага человека и состоит всё
движение вперед человечества с тех пор, как мы знаем его
жизнь.
Книжники же, и не подозревая в фарисейских учениях тех разумных основ, на которых они возникли, прямо отрицают всякие учения о будущей
жизни и смело утверждают, что все эти учения не имеют никакого основания, а суть только остатки грубых обычаев невежества, и что
движение вперед человечества состоит в том, чтобы не задавать себе никаких вопросов о
жизни, выходящих за пределы животного существования человека.
Жизнь мы не можем определить в своем сознании, говорит это учение. Мы заблуждаемся, рассматривая ее в себе. То понятие о благе, стремление к которому в нашем сознании составляет нашу
жизнь, есть обманчивый призрак, и
жизнь нельзя понимать в этом сознании. Чтобы понять
жизнь, надо только наблюдать ее проявления, как
движение вещества. Только из этих наблюдений и выведенных из них законов мы найдем и закон самой
жизни, и закон
жизни человека.
Человек, в котором проснулось разумное сознание, но который вместе с тем понимает свою
жизнь только как личную, находится в том же мучительном состоянии, в котором находилось бы животное, которое, признав своей
жизнью движение вещества, не признавало бы своего закона личности, а только видело бы свою
жизнь в подчинении себя законам вещества, которые совершаются и без его усилия.
Как бы ни были сильны и быстры
движения человека в бреду, в сумасшествии или в агонии, в пьянстве, в порыве страсти даже, мы не признаем человека живым, не относимся к нему, как к живому человеку, и признаем в нем только возможность
жизни. Но как бы слаб и неподвижен ни был человек, — если мы видим, что животная личность его подчинена разуму, то мы признаем его живым, и так и относимся к нему.
Движение в высоту предмета, движущегося вместе с тем и в плоскости, будет точным подобием отношения истинной
жизни человеческой к
жизни животной личности, или
жизни истинной к
жизни временной и пространственной.
Движение предмета к верху не зависит и не может ни увеличиться, ни уменьшиться от его
движения в плоскости. То же и с определением
жизни человеческой.
Жизнь истинная проявляется всегда в личности, но не зависит, не может ни увеличиться, ни уменьшиться от такого или другого существования личности.
Вне власти человека, желающего жить, уничтожить, остановить пространственное и временное
движение своего существования; но истинная
жизнь его есть достижение блага подчинением разуму, независимо от этих видимых пространственных и временных
движений.
Есть это
движение в высоту, это большее и большее подчинение разуму, — и между двумя силами и одной устанавливается отношение и совершается большее или меньшее
движение по равнодействующей, поднимающей существование человека в область
жизни.
И это продолжается до тех пор, пока он не признает наконец, что для того, чтобы спастись от ужаса перед увлекающим его
движением погибельной
жизни, ему надо понять, что его
движение в плоскости — его пространственное и временное существование — не есть его
жизнь, а что
жизнь его только в
движении в высоту, что только в подчинении его личности закону разума и заключается возможность блага и
жизни.
Ни как животное, ни как разумное существо, человек не может бояться смерти: животное, не имея сознания
жизни, не видит смерти, а разумное существо, имея сознание
жизни, не может видеть в смерти животной ничего иного, как естественного и никогда непрекращающегося
движения вещества.
Жизнь есть неперестающее
движение, а оставаясь в том же отношении к миру, оставаясь на той степени любви, с которой он вступил в
жизнь, он чувствует остановку ее, и ему представляется смерть.
Смерть видна и страшна ему не только в будущем, но и в настоящем, при всех проявлениях уменьшение животной
жизни, начиная от младенчества и до старости, потому что
движение существования от детства до возмужалости только кажется временным увеличением сил, в сущности же есть такое же огрубение членов, уменьшение гибкости, жизненности, не прекращающееся от рождения и до смерти.
Человек знает, что если его не было прежде, и он появился из ничего и умер, то его, особенного его, никогда больше не будет и быть не может. Человек познает то, что он не умрет, только тогда, когда он познает то, что он никогда не рожался и всегда был, есть и будет. Человек поверит в свое бессмертие только тогда, когда он поймет, что его
жизнь не есть волна, а есть то вечное
движение, которое в этой
жизни проявляется только волною.
Сначала мне кажется, что этот отрезок конуса и есть вся моя
жизнь, но по мере
движения моей истинной
жизни, с одной стороны, я вижу, что то, что составляет основу моей
жизни, находится позади ее, за пределами ее: по мере
жизни я живее и яснее чувствую мою связь с невидимым мне прошедшим; с другой стороны, я вижу, как эта же основа опирается на невидимое мне будущее, я яснее и живее чувствую свою связь с будущим и заключаю о том, что видимая мною
жизнь, земная
жизнь моя, есть только малая часть всей моей
жизни с обоих концов ее — до рождения и после смерти — несомненно существующей, но скрывающейся от моего теперешнего познания.
При первом взгляде, страдания не имеют никакого объяснения и не вызывают никакой другой деятельности, кроме постоянно растущего и ничем неразрешимого отчаяния и озлобления; при втором, страдания вызывают ту самую деятельность, которая и составляет
движение истинной
жизни, — сознание греха, освобождение от заблуждений и подчинение закону разума.
Если же бы мы не знали, что лошадь желает себе своего и человек своего блага, что того желает каждая отдельная лошадь в табуне, что того блага себе желает каждая птица, козявка, дерево, трава, мы не видели бы отдельности существ, а не видя отдельности, никогда не могли бы понять ничего живого: и полк кавалеристов, и стадо, и птицы, и несекомыя, и растения — всё бы было как волны на море, и весь мир сливался бы для нас в одно безразличное
движение, в котором мы никак не могли бы найти
жизнь.
Неточные совпадения
Он, не испытав наслаждений, добываемых в борьбе, мысленно отказался от них и чувствовал покой в душе только в забытом уголке, чуждом
движения, борьбы и
жизни.
Странен человек! Чем счастье ее было полнее, тем она становилась задумчивее и даже… боязливее. Она стала строго замечать за собой и уловила, что ее смущала эта тишина
жизни, ее остановка на минутах счастья. Она насильственно стряхивала с души эту задумчивость и ускоряла жизненные шаги, лихорадочно искала шума,
движения, забот, просилась с мужем в город, пробовала заглянуть в свет, в люди, но ненадолго.
Штольц, однако ж, говорил с ней охотнее и чаще, нежели с другими женщинами, потому что она, хотя бессознательно, но шла простым природным путем
жизни и по счастливой натуре, по здравому, не перехитренному воспитанию не уклонялась от естественного проявления мысли, чувства, воли, даже до малейшего, едва заметного
движения глаз, губ, руки.
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель
жизни и обязанностей и строго требовала
движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
Вопрос, что он будет делать в семейном быту, уж улегся, разрешился сам собою. Ему пришлось посвятить ее даже в свою трудовую, деловую
жизнь, потому что в
жизни без
движения она задыхалась, как без воздуха.