Неточные совпадения
Мы ведь не говорим, что в клеточке
есть что-то такое, что мы называем брызнъ, а говорим, что
есть «жизнь». Мы говорим: «жизнь», потому что под этим
словом разумеем не какой-то х, а вполне определенную величину, которую мы знаем все одинаково и знаем только из самих себя, как сознание себя с своим телом единым, нераздельным с собою, и потому такое понятие неотносимо к тем клеточкам, из которых состоит мое тело.
Если можно
слово «жизнь» употреблять так, что оно обозначает безразлично: и свойство всего предмета, и совсем другие свойства всех составных частей его, как это делается с клеточкой и животным, состоящим из клеточек, то можно также употреблять и другие
слова, — можно, например, говорить, что так как все мысли из
слов, а
слова из букв, а буквы из черточек, то рисование черточек
есть то же, что изложение мыслей, и потому черточки можно назвать мыслями.
Очевидно, что неправильно прилагаемое к чуждым ему понятиям
слово «жизнь», уклоняясь далее и далее от своего основного значения, в этом значении удалилось от своего центра до того, что жизнь предполагается уже там, где, по нашему понятию, жизни и
быть не может. Утверждается подобное тому, что
есть такой круг или шар, в котором центр вне его периферии.
Я согласен, что определять законы мира из одних выводов разума без опыта и наблюдения
есть путь ложный и ненаучный, т. е. не могущий дать истинного знания; но если изучать заявления мира опытом и наблюдениями, и вместе с тем руководствоваться в этих опытах и наблюдениях понятиями не основными, общими всем, а условными, и описывать результаты этих опытов
словами, которым можно приписывать различное значение, то не
будет ли еще хуже?
«Если, говорят они, — «психика» (они любят это неопределенное
слово своего воляпюка) неизвестна еще нам, то она
будет нам известна».
Она со временем определит это. Если же спросить, чем руководствоваться в определении законности и незаконности потребностей? то на это смело отвечают: изучением потребностей. Но
слово потребность имеет только два значения: или условие существования, а условий существования каждого предмета бесчисленное количество, и потому все условия не могут
быть изучены, или требование блага живым существом, познаваемое и определяемое только сознанием и потому еще менее могущее
быть изученным опытной наукой.
Но что же такое это разумное сознание? Евангелие Иоанна начинается тем, что
Слово, «Logos» (Логос — Разум, Мудрость,
Слово),
есть начало, и что в нем всё и от него всё; и что потому разум — то, что определяет всё остальное — ничем не может
быть определяем.
Что может
быть понятнее
слов: собаке больно; теленок ласков — он меня любит; птица радуется, лошадь боится, добрый человек, злое животное?
Для сухих зерен то солнце, которое в
словах этих светит на рождающееся к жизни семя,
есть только незначущая случайность — несколько большее тепло и свет, но для наклюнувшегося семени оно
есть причина рождения к жизни.
Точно так же для людей, не доживших еще до внутреннего противоречия животной личности и разумного сознания, свет солнца разума
есть только незначущая случайность, сентиментальные, мистические
слова.
«Это буддизм, нирвана», говорят они, и им кажется, что этими
словами они опровергли всё то, что признавалось и признается миллиардами людей и что каждый из нас в глубине души знает очень хорошо, — именно, что жизнь для целей личности губительна и бессмысленна, и что если
есть какой-нибудь выход из этой губительности и бессмысленности, то выход этот несомненно ведет через отречение от блага личности.
Слова эти точно выражают смутное сознание людей, что в любви — спасение от бедствий жизни и единственное нечто, похожее на истинное благо, и вместе с тем признание в том, что для людей, не понимающих жизни, любовь не может
быть якорем спасения.
И любовь не
есть только
слово (как все согласны в этом), но
есть деятельность, направленная на благо других.
И сказав такие, неимеющие никакого значения
слова, нам кажется, что мы сказали нечто более ясное и определенное, чем то, что сила эта
есть сам живой Христос.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное
слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни
слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —