Неточные совпадения
Услыхав эти слова, король выходит из себя и тотчас же
проклинает любимую
дочь самыми страшными и странными проклятиями, как, например, то, что он будет любить того, кто ест своих детей, так же, как он теперь любит ту, которая некогда была его
дочерью.
Не говоря уже о том напыщенном, бесхарактерном языке короля Лира, таком же, каким говорят все короли Шекспира, читатель или зритель не может верить тому, чтобы король, как бы стар и глуп он ни был, мог поверить словам злых
дочерей, с которыми он прожил всю их жизнь, и не поверить любимой
дочери, а
проклясть и прогнать ее; и потому зритель или читатель не может и разделять чувства лиц, участвующих в этой неестественной сцене.
Когда же Регана говорит ему, что ему лучше бы вернуться назад к сестре, он возмущается и говорит: «Что же, мне просить у нее прощенье?» — и становится на колени, показывая, как бы было неприлично, если бы он униженно выпрашивал из милости у
дочери пищи и одежды, и
проклинает самыми странными проклятиями Гонерилу и спрашивает, кто посмел набить колодки на его посланного?
И однако же эти две пошлости расстраивают всю гармонию семейного быта Русаковых, заставляют отца
проклинать дочь, дочь — уйти от отца и затем ставят несчастную девушку в такое положение, за которым, по мнению самого Русакова, следует не только для нее самой горе и бесчестье на всю жизнь, но и общий позор для целой семьи.
Неточные совпадения
Женщина очень грубая и очень дурная, она мучила
дочь, готова была и убить, и погубить ее для своей выгоды, и
проклинала ее, потерпев через нее расстройство своего плана обогатиться — это так; но следует ли из этого, что она не имела к
дочери никакой любви?
«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! — // Скрежеща, мыслит Кочубей, — // Я пощажу твою обитель, // Темницу
дочери моей; // Ты не истлеешь средь пожара, // Ты не издохнешь от удара // Казачьей сабли. Нет, злодей, // В руках московских палачей, // В крови, при тщетных отрицаньях, // На дыбе, корчась в истязаньях, // Ты
проклянешь и день и час, // Когда ты
дочь крестил у нас, // И пир, на коем чести чашу // Тебе я полну наливал, // И ночь, когда голубку нашу // Ты, старый коршун, заклевал!..»
Есть и
дочь, да он ее
проклял.
Прости свою
дочь, ради бога!..» // Старик на меня поглядел наконец // Задумчиво, пристально, строго // И, руки с угрозой подняв надо мной, // Чуть слышно сказал (я дрожала): // «Смотри, через год возвращайся домой, // Не то —
прокляну!..» // Я упала…
Он рыдал как дитя, как женщина. Рыдания теснили грудь его, как будто хотели ее разорвать. Грозный старик в одну минуту стал слабее ребенка. О, теперь уж он не мог
проклинать; он уже не стыдился никого из нас и, в судорожном порыве любви, опять покрывал, при нас, бесчисленными поцелуями портрет, который за минуту назад топтал ногами. Казалось, вся нежность, вся любовь его к
дочери, так долго в нем сдержанная, стремилась теперь вырваться наружу с неудержимою силою и силою порыва разбивала все существо его.