Неточные совпадения
Чай, действительно,
был как пиво, но
я выпил стакан. В это время прошел кондуктор. Он проводил его молча злыми глазами и
начал только тогда, когда тот ушел.
— Коли рассказывать, то надо рассказывать всё с
начала: надо рассказать, как и отчего
я женился и каким
я был до женитьбы.
Вы говорите: естественно! Естественно
есть. И
есть радостно, легко, приятно и не стыдно с самого
начала; здесь же и мерзко, и стыдно, и больно. Нет, это неестественно! И девушка неиспорченная,
я убедился, всегда ненавидит это.
Около трех приезжает она. Встречая
меня, она ничего не говорит.
Я воображаю, что она смирилась,
начинаю говорить о том, что
я был вызван ее укоризнами. Она с тем же строгим и страшно измученным лицом говорит, что она приехала не объясняться, а взять детей, что жить вместе мы не можем.
Я начинаю говорить, что виноват не
я, что она вывела
меня из себя. Она строго, торжественно смотрит на
меня и потом говорит...
— Странное дело, как действовало на
меня присутствие этого человека, —
начал он опять, очевидно делая усилие, для того чтобы
быть спокойным.
Он пожал
мне руку и тотчас же с улыбкой, которая
мне прямо казалась насмешливой,
начал объяснить
мне, что он принес ноты для приготовления к воскресенью, и что вот между ними несогласие, что играть: более трудное и классическое, именно Бетховенскую сонату со скрипкой, или маленькие вещицы? Всё
было так естественно и просто, что нельзя
было ни к чему придраться, а вместе с тем
я был уверен, что всё это
было неправда, что они сговаривались о том, как обмануть
меня.
— Ты решительно стал невозможен, —
начала она. — Это такой характер, с которым ангел но уживется, — и, как всегда, стараясь уязвить
меня как можно больнее, она напомнила
мне мой поступок с сестрой (это
был случай с сестрой, когда
я вышел из себя и наговорил сестре своей грубости; она знала, что это мучит
меня, и в это место кольнула
меня). — После этого
меня уж ничто не удивит от тебя, — сказала она.
Вошел кондуктор и, заметив, что свеча наша догорела, потушил ее, не вставляя новой. На дворе
начинало светать. Позднышев молчал, тяжело вздыхая, всё время, пока в вагоне
был кондуктор. Он продолжал свой рассказ, только когда вышел кондуктор, и в полутемном вагоне послышался только треск стекол двигающегося вагона и равномерный храп приказчика. В полусвете зари
мне совсем уже не видно его
было. Слышен
был только его всё более и более взволнованный, страдающий голос.
Я был как зверь в клетке: то
я вскакивал, подходил к окнам, то, шатаясь,
начинал ходить, стараясь подогнать вагон; но вагон со всеми лавками и стеклами всё точно так же подрагивал, вот как наш…
—
Я начал понимать только тогда, когда увидал ее в гробу… — Он всхлипнул, но тотчас же торопливо продолжал: — только тогда, когда
я увидал ее мертвое лицо,
я понял всё, что
я сделал.
Я понял, что
я,
я убил ее, что от
меня сделалось то, что она
была живая, движущаяся, теплая, а теперь стала неподвижная, восковая, холодная, и что поправить этого никогда, нигде, ничем нельзя. Тот, кто не пережил этого, тот не может понять… У! у! у!… — вскрикнул он несколько раз и затих.
Я начал было плакать, не знаю с чего; не помню, как она усадила меня подле себя, помню только, в бесценном воспоминании моем, как мы сидели рядом, рука в руку, и стремительно разговаривали: она расспрашивала про старика и про смерть его, а я ей об нем рассказывал — так что можно было подумать, что я плакал о Макаре Ивановиче, тогда как это было бы верх нелепости; и я знаю, что она ни за что бы не могла предположить во мне такой совсем уж малолетней пошлости.
Неточные совпадения
Но
я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин
я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. //
Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем
я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же
я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел,
начал так: —
Есть у
меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме
меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а
мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «
Я, говорит, племянника не знаю; может
быть, он мот. Пусть он докажет
мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда
я ему отдам и свои триста душ».
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он,
начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой
я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»