— В том-то <и дело>, что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что иной раз я бы хотел,
чтобы это было,
чтобы была какая-нибудь тревога и волненья. Ну, хоть бы просто
рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да и только.
— Как же, с позволения вашего,
чтобы не
рассердить вас, вы за всякий год беретесь платить за них подать? и деньги будете выдавать мне или в казну?
— Пригоден на то,
чтобы провожать Жюли повсюду, куда она берет меня с собою; полезен на то,
чтобы Жюли могла кутить, — отвечает
Серж.
Хомяков спорил до четырех часов утра, начавши в девять; где К. Аксаков с мурмолкой в руке свирепствовал за Москву, на которую никто не нападал, и никогда не брал в руки бокала шампанского,
чтобы не сотворить тайно моление и тост, который все знали; где Редкин выводил логически личного бога, ad majorem gloriam Hegel; [к вящей славе Гегеля (лат.).] где Грановский являлся с своей тихой, но твердой речью; где все помнили Бакунина и Станкевича; где Чаадаев, тщательно одетый, с нежным, как из воску, лицом,
сердил оторопевших аристократов и православных славян колкими замечаниями, всегда отлитыми в оригинальную форму и намеренно замороженными; где молодой старик А. И. Тургенев мило сплетничал обо всех знаменитостях Европы, от Шатобриана и Рекамье до Шеллинга и Рахели Варнгаген; где Боткин и Крюков пантеистически наслаждались рассказами М. С. Щепкина и куда, наконец, иногда падал, как Конгривова ракета, Белинский, выжигая кругом все, что попадало.