Неточные совпадения
На другой стене висели ландкарты, все почти изорванные, но искусно подклеенные рукою Карла Иваныча. На третьей стене, в середине которой была дверь вниз, с одной стороны висели две линейки: одна — изрезанная, наша, другая — новенькая, собственная, употребляемая им более
для поощрения,
чем для линевания; с другой — черная доска, на которой кружками отмечались наши большие проступки и крестиками — маленькие. Налево от доски был угол, в который нас ставили на колени.
Я намедни посылал в город к Ивану Афанасьичу воз муки и записку об этом деле: так они опять-таки отвечают,
что и рад бы стараться
для Петра Александрыча, но дело не в моих руках, а
что, как по всему видно, так вряд ли и через два месяца получится ваша квитанция.
— Вы уже знаете, я думаю,
что я нынче в ночь еду в Москву и беру вас с собою, — сказал он. — Вы будете жить у бабушки, a maman с девочками остается здесь. И вы это знайте,
что одно
для нее будет утешение — слышать,
что вы учитесь хорошо и
что вами довольны.
«Ежели мы нынче едем, то, верно, классов не будет; это славно! — думал я. — Однако жалко Карла Иваныча. Его, верно, отпустят, потому
что иначе не приготовили бы
для него конверта… Уж лучше бы век учиться да не уезжать, не расставаться с матушкой и не обижать бедного Карла Иваныча. Он и так очень несчастлив!»
Он был такого большого роста,
что для того, чтобы пройти в дверь, ему не только нужно было нагнуть голову, но и согнуться всем телом.
Что Карл Иваныч в эту минуту говорил искренно, это я утвердительно могу сказать, потому
что знаю его доброе сердце; но каким образом согласовался счет с его словами, остается
для меня тайной.
Старушка хотела что-то сказать, но вдруг остановилась, закрыла лицо платком и, махнув рукою, вышла из комнаты. У меня немного защемило в сердце, когда я увидал это движение; но нетерпение ехать было сильнее этого чувства, и я продолжал совершенно равнодушно слушать разговор отца с матушкой. Они говорили о вещах, которые заметно не интересовали ни того, ни другого:
что нужно купить
для дома?
что сказать княжне Sophie и madame Julie? и хороша ли будет дорога?
Вошел Фока и точно тем же голосом, которым он докладывал «кушать готово», остановившись у притолоки, сказал: «Лошади готовы». Я заметил,
что maman вздрогнула и побледнела при этом известии, как будто оно было
для нее неожиданно.
Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его,
что слезы потекут из глаз, и думаешь: «Дай бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов
для него пожертвовать».
Я решительно не помню, каким образом вошла мне в голову такая странная
для ребенка мысль, но помню,
что она мне очень нравилась и
что на все вопросы об этом предмете я отвечал,
что непременно поднесу бабушке подарок, но никому не скажу, в
чем он будет состоять.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать,
что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне,
что она принесла ее
для Карла Иваныча и
что ночь не спала
для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.
Мне казалось,
что она это сделала потому,
что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и
для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность.
Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал,
что нет счастия на земле
для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил бога сделать чудо — превратить меня в красавца, и все,
что имел в настоящем, все,
что мог иметь в будущем, я все отдал бы за красивое лицо.
— Я вам скажу, как истинному другу, — прервала его бабушка с грустным выражением, — мне кажется,
что все это отговорки,
для того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам и бог знает
что делать; а она ничего не подозревает.
Может быть, потому,
что ему надоедало чувствовать беспрестанно устремленными на него мои беспокойные глаза, или просто, не чувствуя ко мне никакой симпатии, он заметно больше любил играть и говорить с Володей,
чем со мною; но я все-таки был доволен, ничего не желал, ничего не требовал и всем готов был
для него пожертвовать.
Но хотя я перерыл все комоды, я нашел только в одном — наши дорожные зеленые рукавицы, а в другом — одну лайковую перчатку, которая никак не могла годиться мне: во-первых, потому,
что была чрезвычайно стара и грязна, во-вторых, потому,
что была
для меня слишком велика, а главное потому,
что на ней недоставало среднего пальца, отрезанного, должно быть, еще очень давно, Карлом Иванычем
для больной руки.
Володя, Ивины, молодой князь, я, мы все были влюблены в Сонечку и, стоя на лестнице, провожали ее глазами. Кому в особенности кивнула она головкой, я не знаю, но в ту минуту я твердо был убежден,
что это сделано было
для меня.
Мне казалось,
что она это делала
для того, чтобы, закрыв лицо от зрителей, на минуту отдохнуть от притворных рыданий.
Я вспомнил, как накануне она говорила отцу,
что смерть maman
для нее такой ужасный удар, которого она никак не надеется перенести,
что она лишила ее всего,
что этот ангел (так она называла maman) перед самою смертью не забыл ее и изъявил желание обеспечить навсегда будущность ее и Катеньки.
Утешительные фразы, которые они говорили отцу —
что ей там будет лучше,
что она была не
для этого мира, — возбуждали во мне какую-то досаду.
— На много ступеней подвинул меня этим к себе господь.
Что мне теперь здесь осталось?
для кого мне жить? кого любить?
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение
для человека доставляют слезы и участие живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю,
что скоро умру».
За месяц до своей смерти она достала из своего сундука белого коленкору, белой кисеи и розовых лент; с помощью своей девушки сшила себе белое платье, чепчик и до малейших подробностей распорядилась всем,
что нужно было
для ее похорон.
Когда брат Натальи Савишны явился
для получения наследства и всего имущества покойной оказалось на двадцать пять рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил,
что не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет жила в богатом доме, все на руках имела, весь свой век жила скупо и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила. Но это действительно было так.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; //
Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и в самом деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась дней // (
Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, //
Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (
для того, // Чтоб только слышали его).
Всего,
что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в
чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было
для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? //
Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. //
Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? // Всё,
чем для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, // Всё,
что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает
для забав, //
Для роскоши,
для неги модной, — // Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать лет.