Неточные совпадения
«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня;
а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о
том и думает всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!»
Только два больших
тома «Histoire des voyages», [«История путешествий» (фр.).] в красных переплетах, чинно упирались в стену;
а потом и пошли, длинные, толстые, большие и маленькие книги, — корочки без книг и книги без корочек; все туда же, бывало, нажмешь и всунешь, когда прикажут перед рекреацией привести в порядок библиотеку, как громко называл Карл Иваныч эту полочку.
Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в
ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и смех; так сделается досадно, что нельзя там быть, и думаешь: «Когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть не за диалогами,
а с
теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть, и, бог знает отчего и о чем, так задумаешься, что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.
Чем больше горячился папа,
тем быстрее двигались пальцы, и наоборот, когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но когда Яков сам начинал говорить, пальцы приходили в сильнейшее беспокойство и отчаянно прыгали в разные стороны. По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать тайные мысли Якова; лицо же его всегда было спокойно — выражало сознание своего достоинства и вместе с
тем подвластности,
то есть: я прав,
а впрочем, воля ваша!
Долго бессмысленно смотрел я в книгу диалогов, но от слез, набиравшихся мне в глаза при мысли о предстоящей разлуке, не мог читать; когда же пришло время говорить их Карлу Иванычу, который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной признак), именно на
том месте, где один говорит: «Wo kommen Sie her?», [Откуда вы идете? (нем.)]
а другой отвечает: «Ich komme vom Kaffe-Hause», [Я иду из кофейни (нем.).] — я не мог более удерживать слез и от рыданий не мог произнести: «Haben Sie die Zeitung nicht gelesen?» [Вы не читали газеты? (нем.)]
Знаю только
то, что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки
тем, кого полюбит, и говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются за предсказания, что никто никогда не знал его в другом виде, что он изредка хаживал к бабушке и что одни говорили, будто он несчастный сын богатых родителей и чистая душа,
а другие, что он просто мужик и лентяй.
Надо было видеть, как одни, презирая опасность, подлезали под нее, другие перелезали через,
а некоторые, особенно
те, которые были с тяжестями, совершенно терялись и не знали, что делать: останавливались, искали обхода, или ворочались назад, или по хворостинке добирались до моей руки и, кажется, намеревались забраться под рукав моей курточки.
Коли так рассуждать,
то и на стульях ездить нельзя;
а Володя, я думаю, сам помнит, как в долгие зимние вечера мы накрывали кресло платками, делали из него коляску, один садился кучером, другой лакеем, девочки в середину, три стула были тройка лошадей, — и мы отправлялись в дорогу.
Конек его был блестящие связи, которые он имел частию по родству моей матери, частию по своим товарищам молодости, на которых он в душе сердился за
то, что они далеко ушли в чинах,
а он навсегда остался отставным поручиком гвардии.
Когда Наталья Савишна увидала, что я распустил слюни, она тотчас же убежала,
а я, продолжая прохаживаться, рассуждал о
том, как бы отплатить дерзкой Наталье за нанесенное мне оскорбление.
Жалко их! и Наталью Савишну жалко, и березовую аллею, и Фоку жалко! Даже злую Мими — и
ту жалко. Все, все жалко!
А бедная maman? И слезы опять навертывались на глаза; но ненадолго.
Те, которые испытали застенчивость, знают, что чувство это увеличивается в прямом отношении времени,
а решительность уменьшается в обратном отношении,
то есть: чем больше продолжается это состояние,
тем делается оно непреодолимее и
тем менее остается решительности.
— Очень вам благодарна, моя милая, за вашу внимательность;
а что князь Михайло не приехал, так что ж про
то и говорить… у него всегда дел пропасть, да и
то сказать, что ему за удовольствие с старухой сидеть?
— Этот у меня будет светский молодой человек, — сказал папа, указывая на Володю, —
а этот поэт, — прибавил он, в
то время как я, целуя маленькую сухую ручку княгини, с чрезвычайной ясностью воображал в этой руке розгу, под розгой — скамейку, и т. д., и т. д.
— Я вам скажу, как истинному другу, — прервала его бабушка с грустным выражением, — мне кажется, что все это отговорки, для
того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клубам, по обедам и бог знает что делать;
а она ничего не подозревает.
Странно, отчего, когда я был ребенком, я старался быть похожим на большого,
а с
тех пор, как перестал быть им, часто желал быть похожим на него.
Поразительной чертой в ее лице была необыкновенная величина выпуклых полузакрытых глаз, которые составляли странный, но приятный контраст с крошечным ротиком. Губки были сложены,
а глаза смотрели так серьезно, что общее выражение ее лица было такое, от которого не ожидаешь улыбки и улыбка которого бывает
тем обворожительнее.
Когда молодой князь подошел к ней, она сказала ему несколько слов, называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пренебрежения, что, если бы я был на его месте, я растерялся бы совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик не такого сложения: он не только не обратил никакого внимания на прием бабушки, но даже и на всю ее особу,
а раскланялся всему обществу, если не ловко,
то совершенно развязно.
«Что же он это делает? — рассуждал я сам с собою. — Ведь это вовсе не
то, чему учила нас Мими: она уверяла, что мазурку все танцуют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами;
а выходит, что танцуют совсем не так. Вон и Ивины, и Этьен, и все танцуют, a pas de Basques не делают; и Володя наш перенял новую манеру. Недурно!..
А Сонечка-то какая милочка?! вон она пошла…» Мне было чрезвычайно весело.
Вдруг раздались из залы звуки гросфатера, и стали вставать из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и кончилась: он ушел к большим,
а я, не смея следовать за ним, подошел, с любопытством, прислушиваться к
тому, что говорила Валахина с дочерью.
Она не стала целовать нас, как
то обыкновенно делывала,
а только привстала, посмотрела на нас через очки, и слезы потекли у нее градом.
Только я вышла посмотреть, что питье не несут, — прихожу,
а уж она, моя сердечная, все вокруг себя раскидала и все манит к себе вашего папеньку;
тот нагнется к ней,
а уж сил, видно, недостает сказать, что хотелось: только откроет губки и опять начнет охать: «Боже мой!
Maman уже не было,
а жизнь наша шла все
тем же чередом: мы ложились и вставали в
те же часы и в
тех же комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли на
тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…
— Ах, мой батюшка, — сказала она, кинув на меня взгляд самого нежного сострадания, — не
то, чтобы ожидать,
а я и теперь подумать-то не могу.
Рассуждая об этом впоследствии, я понял, что, несмотря на
то, что у нее делалось в душе, у нее доставало довольно присутствия духа, чтобы заниматься своим делом,
а сила привычки тянула ее к обыкновенным занятиям.
Перед кончиной она изъявила желание, чтобы одно из этих платий — розовое — было отдано Володе на халат или бешмет, другое — пюсовое, в клетках — мне, для
того же употребления;
а шаль — Любочке.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, //
А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.