Неточные совпадения
Но машина
была так близко и так громко шумела, что меньшая девочка
не расслышала; она подумала, что ей велят бежать назад. Она побежала назад через рельсы, споткнулась, выронила грибы и стала подбирать их.
Когда неосторожно сорвешь листок с росинкой, то капелька скатится, как шарик светлый, и
не увидишь, как проскользнет мимо стебля. Бывало, сорвешь такую чашечку, потихоньку поднесешь ко рту и
выпьешь росинку, и росинка эта вкуснее всякого напитка кажется.
Приехали люди на остров, где
было много дорогих каменьев. Люди старались найти больше; они мало
ели, мало спали, а все работали. Один только из них ничего
не делал, а сидел на месте,
ел,
пил и спал. Когда стали собираться домой, они разбудили этого человека и сказали: «Ты с чем же домой поедешь?» Он взял поднял горсть земли под ногами и положил в сумку.
Потом он задумал сделать такую мельницу, чтобы
не нужно
было ни воды, ни ветра, ни лошадей; он хотел сделать так, чтобы тяжелый камень спускался книзу и своей тяжестью вертел колесо, и опять бы поднимался кверху, и опять спускался — так, чтобы мельница ходила сама.
У старика Ивана
было два сына: Шат Иваныч и Дон Иваныч. Шат Иваныч
был старший брат; он
был сильнее и больше, а Дон Иваныч
был меньший и
был меньше и слабее. Отец показал каждому дорогу и велел им слушаться. Шат Иваныч
не послушался отца и
не пошел по показанной дороге, сбился с пути и пропал. А Дон Иваныч слушал отца и шел туда, куда отец приказывал. Зато он прошел всю Россию и стал славен.
Старики рассказывают, что на этой горе в старину с неба висела цепь и что кто
был прав, тот до цепи доставал рукой, а кто
был виноват, тот
не мог достать.
Он
не отпирался, а только отдал свой костыль подержать тому, с кем судился, чтобы ловчее
было руками достать до цепи; протянул руки и достал.
И пустилась молодая сова за зайцем, вцепилась ему лапой в спину так, что все когти ушли, а другую лапу приготовила за дерево уцепиться. Как поволок заяц сову, она уцепилась другой лапой за дерево и думала: «
Не уйдет». Заяц рванулся и разорвал сову. Одна лапа осталась на дереве, другая на спине у зайца. На другой год охотник убил этого зайца и дивился тому, что у него в спине
были заросшие совиные когти.
«Или тебе мало награды, что я тебе голову
не откусил, когда она у меня в зубах
была?»
Медведь ухватился лапами за грядки и
не знает, как ему
быть.
Священник сказал: «Деньги большие, я тоже
не знаю, кому дать: может
быть, я одному дам много, а другому мало. Скажите, каким бедным и по скольку дать ваших денег?»
В том же приходе жил бедный человек. У него
было много детей, а сам он
был болен и
не мог работать. Бедный человек читал раз псалтырь и прочел эти слова: я
был молод и состарелся и
не видал праведного оставленного и детей его просящих хлеба.
Они отперли дверь и стали кликать Дружка. Дружок чуть
не сбил их с ног, выбежал на двор и лег в саду под кустом. Когда барыня увидала Дружка, она кликнула его, но Дружок
не послушался,
не замахал хвостом и
не взглянул на нее. Глаза у него
были мутные, изо рта текла слюна. Тогда барыня позвала мужа и сказала...
С тех пор собачка жила в одной клетке со львом, лев
не трогал ее,
ел корм, спал с ней вместе, а иногда играл с ней.
У одного купца
было два сына. Старший
был любимец отца, и отец все свое наследство хотел отдать ему. Мать жалела меньшого сына и просила мужа
не объявлять до времени сыновьям, как их разделят: она хотела как-нибудь сравнять двух сыновей. Купец ее послушал и
не объявлял своего решения.
«Так-то и вы; если в согласии жить
будете, никто вас
не одолеет; а если
будете ссориться, да всё врозь — вас всякий легко погубит».
И до тех пор дует, пока
не согреется там, где
было холодно, и
не остынет там, где
было жарко.
«Кабы ты
был не теленок, ты бы знал, что, где легче скакать, там труднее держаться».
Если винт
не входит в гайку, то погреть гайку, и винт взойдет. А если винт слаб, то нагреть винт, и он
будет туг.
В старину
был пастух; звали его Магнис. Пропала у Магниса овца. Он пошел в горы искать. Пришел на одно место, где одни голые камни. Он пошел по этим камням и чувствует, что сапоги на нем прилипают к этим камням. Он потрогал рукой — камни сухие и к рунам
не липнут. Пошел опять — опять сапоги прилипают. Он сел, разулся, взял сапог в руки и стал трогать им камни.
Была у Магниса палка с железным наконечником. Он тронул камень деревом —
не прилипает; тронул железом — прилипло так, что отрывать надо.
Жила цапля у пруда и состарелась;
не стало уж в ней силы ловить рыбу. Стала она придумывать, как бы ей хитростью прожить. Она и говорит рыбам: «А вы, рыбы,
не знаете, что на вас беда собирается: слышала я от людей — хотят они пруд спустить и вас всех повыловить. Знаю я, тут за горой хорош прудок
есть. Я бы помогла, да стара стала: тяжело летать». Рыбы стали просить цаплю, чтоб помогла.
«Ах, сударь, жалости в вас нет. Что его разжигать? Ведь ему 20 лет. Лошадь измучена, насилу дышит, да и стара. Ведь она такая старая! Все равно как Пимен Тимофеич. Вы бы сели на Тимофеича, да так-то чрез силу погоняли бы его хлыстом. Что же, вам
не жалко бы
было?»
Первое дело: никто
не знает — правда ли написана на этом камне; может
быть, все это написано на смех.
Да может
быть, мы и
не так разобрали.
Может
быть, нас там ждет такое счастие, какого нам вовсе
не нужно».
А меньшой сказал: «Я
не тужу, что пошел тогда в лес на гору; хоть мне и плохо теперь, зато
есть чем помянуть мою жизнь, а тебе и помянуть-то нечем».
Сначала видна
была шея воробья, потом уже одна головка, потом носик, а потом и ничего
не стало видно; ласточки совсем замазали его в гнезде, улетели и со свистом стали кружиться вокруг дома.
И на самого Камбиза нашла жалость, и он велел вернуть назад Псаменитова сына, а самого Псаменита привесть к себе. Но сына
не застали живым — он уже
был убит, а самого Псаменита привели к Камбизу, и Камбиз помиловал его.
Матросы спустили лодку, бросились в нее и, сгибая весла, понеслись что
было силы к мальчикам; но они
были еще далеко от них, когда акула уже
была не дальше 20-ти шагов.
Если летом вынесешь из погреба холодный горшок, по нем сейчас сядут капли воды. Откуда взялась эта вода? Она тут и
была. Только пока тепло
было, ее
не видно
было, а как ушло тепло из воздуха в холодный горшок, воздух вокруг горшка остыл, и капли сели. То же бывает и на окнах. В горнице тепло, и пары держатся в воздухе; но с надворья остынут окна, и снутри, подле окон, воздух охолодеет, и потекут капли.
Архиерей сказал: «Я — старик, смерти
не боюсь; но мне жаль тебя. Поди в ту горницу, ты устал, отдохни, а я тебе пришлю
поесть».
При царе Иване Васильевиче Грозном
были богатые купцы Строгоновы, и жили они в Перми, на реке Каме. Прослышали они, что по реке Каме на 140 верст в кругу
есть хороша земля: пашня
не пахана от века, леса черные от века
не рублены. В лесах зверя много, а по реке озера рыбные, и никто на той земле
не живет, только захаживают татары.
Вот Строгоновы и написали царю: «Отдал ты нам землю, мы ее под твою руку покорили; теперь воровской царек Кучум против тебя бунтует и хочет и эту землю отнять, и нас разорить. Вели ты нам занять землю за Уральскими горами; мы Кучума завоюем и всю его землю под твою руку подведем». Царь согласился и отписал: «Если сила у вас
есть, отберите у Кучума землю. Только из России много народу
не сманивайте».
Приехали приказчики на Волгу и стали спрашивать: какие тут казаки слывут? Им и говорят: «Казаков много. Житья от них
не стало.
Есть Мишка Черкашенин;
есть Сары-Азман… Но нет злее Ермака Тимофеича, атамана. У того человек 1000 народа, и его
не только народ и купцы боятся, а царское войско к нему приступить
не смеет».
Призывает Строгонов Ермака и говорит: «Я вас теперь больше держать
не стану, если вы так шалить
будете». А Ермак и говорит: «Я и сам
не рад, да с народом моим
не совладаешь — набаловались. Дай нам работу». Строгонов и говорит: «Идите за Урал воевать с Кучумом, завладейте его землею. Вас и царь наградит». И показал Ермаку царское письмо. Ермак обрадовался, собрал казаков и говорит...
«Вы меня срамите перед хозяином — всё без толку грабите. Если
не бросите, он вас прогонит, а куда пойдете? На Волге царского войска много: нас переловят и за прежние дела худо
будет. А если скучно вам, то вот вам работа».
Места всё
были лесные, и народу
не жило никакого.
И народа стало больше попадаться. Только народ
не сильный. И все городки, какие
были по реке, казаки повоевали.
«Ну, ребята, если
не возьмем этого городка, татары запируют. И нам ходу
не дадут. Что скорее страха зададим, то нам легче
будет. Выходи все. Кидайся все разом». Так и сделали. Татар много тут
было, и татары лихие.
В городке этом нашли казаки много добра, скотины, ковров, мехов и меду много, похоронили мертвых, отдохнули, забрали добро с собой и поплыли дальше. Недалеко проплыли, смотрят — на берегу как город стоит, войска конца-края
не видать, и все войско окопано канавой, и канава лесом завалена. Остановились казаки. Стали думать; собрал Ермак круг. «Ну, что, ребята, как
быть?»
Ермак и говорит: «Ну, слушай, ребята! Вот как делать. Они еще нас всех
не видали. Разобьемтесь мы на три кучки. Одни в середину прямо на них пойдут, а другие две кучки в обход зайдут справа и слева. Вот как станут средние подходить, они подумают, что мы все тут, — выскочат. А тогда с боков и ударим. Так-то, ребята. А этих перебьем, уж бояться некого. Царями сами
будем».
Ермак взял с собой 50 человек и пошел очистить дорогу бухарцам. Пришел он к Иртышу-реке и
не нашел бухарцев. Остановился ночевать. Ночь
была темная и дождь. Только полегли спать казаки, откуда ни взялись татары, бросились на сонных, начали их бить. Вскочил Ермак, стал биться. Ранили его ножом в руку. Бросился он бежать к реке. Татары за ним. Он в реку. Только его и видели. И тела его
не нашли, и никто
не узнал, как он умер.
Выходил Сухман во чисто поле,
Говорил Сухман таковы слова:
«Гой, Владимир-князь, красно солнышко,
Не умел меня в пору миловать,
Не умел же ты в пору жаловать,
А теперь тебе
не видать
будет,
Не видать меня во ясны очи».
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он
пьет — все
пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж
не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.