Неточные совпадения
«То-то, глупая! Ты их выведешь,
а как вырастут, они тебя первую обидят».
Барин дал ему денег и говорит: «Оставайся у меня работать: строй ты мне мельницы, только водяные да конные — на это ты мастер,
а вперед за
то не берись, чего и поумнее тебя люди не сделали».
«Дурак
тот будет, кто станет большой пользы ждать,
а малую из рук упустит».
Собака шла по дощечке через речку,
а в зубах несла мясо. Увидала она себя в воде и подумала, что там другая собака мясо несет, — она бросила свое мясо и кинулась отнимать у
той собаки:
того мяса вовсе не было,
а свое волною унесло.
Мужик расставил на журавлей сети за
то, что они сбивали у него посев. В сети попались журавли,
а с журавлями один аист.
Старики рассказывают, что на этой горе в старину с неба висела цепь и что кто был прав,
тот до цепи доставал рукой,
а кто был виноват,
тот не мог достать.
Он не отпирался,
а только отдал свой костыль подержать
тому, с кем судился, чтобы ловчее было руками достать до цепи; протянул руки и достал.
А у виноватого костыль был пустой, и в костыле были запрятаны
те самые деньги, в каких он отпирался.
И пустилась молодая сова за зайцем, вцепилась ему лапой в спину так, что все когти ушли,
а другую лапу приготовила за дерево уцепиться. Как поволок заяц сову, она уцепилась другой лапой за дерево и думала: «Не уйдет». Заяц рванулся и разорвал сову. Одна лапа осталась на дереве, другая на спине у зайца. На другой год охотник убил этого зайца и дивился
тому, что у него в спине были заросшие совиные когти.
А лошади, что дальше,
то пуще разгораются.
А волк говорит: «То-то и горе, собаченька, что у меня уж давно глаза болят,
а говорят — от овечьего стада пыль хорошо глаза вылечивает».
Мужик —
тот, что посадил лозину, давно уже умер,
а она все росла. Старший сын два раза срубал с нее сучья и топил ими. Лозина все росла. Обрубят ее кругом, сделают шишку,
а она на весну выпустит опять сучья, хоть и тоньше, но вдвое больше прежних, как вихор у жеребенка.
Они показались нам очень некрасивы, и мы перестали на них радоваться,
а только иногда смотрели на
то, что они делали. Мать часто от них улетала за кормом, и когда она возвращалась, воробушки с писком открывали свои желтые клювики, и мать оделяла их кусочками червяков.
В
том же приходе жил бедный человек. У него было много детей,
а сам он был болен и не мог работать. Бедный человек читал раз псалтырь и прочел эти слова: я был молод и состарелся и не видал праведного оставленного и детей его просящих хлеба.
С
тех пор собачка жила в одной клетке со львом, лев не трогал ее, ел корм, спал с ней вместе,
а иногда играл с ней.
Человек сказал: «Я боюсь воды и не умею плавать, но я дам 20 золотых
тому, кто достанет мешок». Мужик обрадовался и подумал: «Мне бог дал счастье за
то, что у меня украли козу и осла». Он разделся, полез в воду, но мешка с золотом не нашел;
а когда он вылез из воды, его платья уже не было.
Но как только мы побежим, мы слышим воздух — нам дует в лицо;
а иногда слышно, когда мы бежим, как воздух в ушах свистит. Когда же отворим дверь в теплую горницу,
то всегда дует ветер низом со двора в горницу,
а верхом дует из горницы на двор.
Когда кто-нибудь ходит по комнате или махает платьем,
то мы говорим: «он ветер делает»,
а когда топят печку, всегда в нее дует ветер.
Там, где люди живут, бывает дурной дух; если бы не было ветра, дух этот так и оставался бы.
А придет ветер, разгонит дурной дух и принесет из лесов и с полей хороший, чистый воздух. Если бы не было ветра, люди бы надышали и испортили воздух. Воздух все бы стоял на месте, и людям надо бы уходить из
того места, где они надышали.
Над землей поднимается пар только там, где есть вода, — над ручьями, над болотами, над прудами и реками, больше всего над морем. Если бы ветру не было, пары не ходили бы,
а собирались бы в тучи над водой и падали бы опять там, где поднялись. Над ручьем, над болотом, над рекой, над морем был бы дождь,
а на земле, на полях и лесах дождя бы не было. Ветер разносит тучи и поливает землю. Если бы ветра не было,
то где вода, там бы было больше воды,
а земля вся бы пересохла.
И опять в последний раз умер, и на девятый день, в
тот самый срок, как царевна приплыла в Японию, ожил в золотой, шелковой куколке. Из куколки вылетела бабочка и положила яички,
а из яичек вывелись черви и повелись в Японии. Черви пять раз засыпают и пять раз оживают.
«В вас, петухах, нет благодарности; видна холопская порода. Вы, только когда голодны, идете к хозяевам.
То ли дело мы, дикая птица: в нас и силы много, и летать мы можем быстрее всех;
а мы не бегаем от людей,
а сами еще ходим к ним на руку, когда нас кличут. Мы помним, что они кормят нас».
«Вы не бегаете от людей оттого, что никогда не видали жареного сокола,
а мы
то и дело видим жареных петухов».
Если винт не входит в гайку,
то погреть гайку, и винт взойдет.
А если винт слаб,
то нагреть винт, и он будет туг.
Для
того, что шуба не пропустит тепла и хлебы (квашни) не остынут,
а заслонка пропустит тепло наружу и хлебы остынут.
Отчего, когда хотят высушить доски,
то кладут их под железную,
а не под соломенную крышу?
«Разве можно меня хвостом вытащить?»
А шакал и говорит: «Так зачем же ты приказываешь, чего нельзя сделать? Мы и первого царя за
то прогнали, что он приказывал
то, чего нельзя делать».
Если положить кусок железа на магнит,
то и железо станет притягивать другое железо.
А если положить стальную иголку на магнит да подержать подольше,
то иголка сделается магнитом и станет к себе притягивать железо. Если два магнита сводить концы с концами,
то одни концы будут отворачиваться друг от друга,
а другие будут сцепляться.
Если одну магнитную палочку разрубить пополам,
то опять каждая половинка будет с одной стороны цепляться,
а с другой отворачиваться.
И еще разруби —
то же будет, и еще руби сколько хочешь — все
то же будет: одинакие концы будут отворачиваться, разные цепляться, как будто с одного конца магнит выпирает,
а с другого втягивает.
С
того ли, с другого ли конца, — чашечка с пупом сойдется,
а пуп с пупом и чашечка с чашечкой не сойдутся.
Когда не знали магнита, по морю не плавали далеко. Как выйдут далеко в море, что земли не видать,
то только по солнцу и по звездам и знали, куда плыть.
А если пасмурно, не видать солнца и звезд,
то и не знают сами, куда плыть.
А корабль несет ветром и занесет на камни и разобьет.
Пока не знали магнита, не плавали по морям вдаль от берега;
а когда узнали магнит,
то сделали иголку магнитную на шпеньке, чтоб она вольно ходила. По этой иголке и стали узнавать, в какую сторону плывут. С магнитной иголкой стали ездить дальше от берегов и с
тех пор много новых морей узнали.
Когда пришел мой черед, я хотел удивить братьев и показать им, как я хорошо езжу, — стал погонять Воронка изо всех сил, но Воронок не хотел идти от конюшни. И сколько я ни колотил его, он не хотел скакать,
а шел шагом и
то все заворачивал назад. Я злился на лошадь и изо всех сил бил ее хлыстом и ногами.
Он прежде был богат,
а теперь, как нищий, просил милостыню по войску. Как только Псаменит увидал его, он назвал его по имени, ударил себя по голове и зарыдал. Камбиз удивился
тому, что Псаменит сделал, и послал спросить его так...
«Камбиз! Мое собственное горе так велико, что о нем и плакать нельзя;
а товарища мне жалко стало за
то, что он в старости из богатства попал в нищету».
Если натопить жарко баню и налить воду на кирпичи, вода вся уйдет паром, и будет сухо. Поддай еще — вода опять разойдется. Если баня горяча, летучей воды разойдется в воздухе ушат. Ушат воды будет стоять в горячем воздухе бани, и его не будет видно. Воздух бани впитает в себя весь ушат. Но если станешь еще поддавать,
то воздух уже напитается и не станет больше принимать воды,
а лишняя вода потечет каплями. Один ушат будет держаться,
а лишняя вода вытечет.
Если в
ту же баню нетопленную принесешь горячие кирпичи и станешь лить на них воду, — выльешь шайку — она разойдется, и не будет видно, — воздух всосет ее в себя. Но если станешь лить другую шайку, вода потечет каплями. Лишняя вода стечет каплями, и холодный воздух только будет держать одну шайку. В
той же бане воздух, когда был горяч, впитал ушат,
а когда холоден, может впитать только шайку.
Если летом вынесешь из погреба холодный горшок, по нем сейчас сядут капли воды. Откуда взялась эта вода? Она тут и была. Только пока тепло было, ее не видно было,
а как ушло тепло из воздуха в холодный горшок, воздух вокруг горшка остыл, и капли сели.
То же бывает и на окнах. В горнице тепло, и пары держатся в воздухе; но с надворья остынут окна, и снутри, подле окон, воздух охолодеет, и потекут капли.
Разбойник отвечал: «Я разбойник, за мною погоня; спрячь меня,
а не
то я убью тебя».
Архиерей сказал: «Я — старик, смерти не боюсь; но мне жаль тебя. Поди в
ту горницу, ты устал, отдохни,
а я тебе пришлю поесть».
При царе Иване Васильевиче Грозном были богатые купцы Строгоновы, и жили они в Перми, на реке Каме. Прослышали они, что по реке Каме на 140 верст в кругу есть хороша земля: пашня не пахана от века, леса черные от века не рублены. В лесах зверя много,
а по реке озера рыбные, и никто на
той земле не живет, только захаживают татары.
Прошло лет 20-ть. Строгоновы-купцы еще сильнее разбогатели, и мало им стало
той земли на 140 верст. Захотели они еще более земли. Верст за 100 от них были высокие горы Уральские, и за этими горами, прослышали они, есть прекраснейшая земля, и земле
той конца нет. Владел этой землей сибирский князек Кучум. Кучум в прежнее время покорился царю русскому,
а потом стал бунтовать и грозил разорить Строгоновские городки.
Вот Строгоновы, как получили от царя письмо, послали приказчиков еще собирать народ к себе. И больше велели подговаривать казаков с Волги и с Дону.
А в
то время по Волге, по Дону казаков много ходило. Соберутся шайками по 200, 300, 600 человек, выберут атамана и плавают на стругах, перехватывают суда, грабят,
а на зиму становятся городком на берегу.
Приехали приказчики на Волгу и стали спрашивать: какие тут казаки слывут? Им и говорят: «Казаков много. Житья от них не стало. Есть Мишка Черкашенин; есть Сары-Азман… Но нет злее Ермака Тимофеича, атамана. У
того человек 1000 народа, и его не только народ и купцы боятся,
а царское войско к нему приступить не смеет».
«Вы меня срамите перед хозяином — всё без толку грабите. Если не бросите, он вас прогонит,
а куда пойдете? На Волге царского войска много: нас переловят и за прежние дела худо будет.
А если скучно вам,
то вот вам работа».
Поплыли дальше. Что дальше плывут,
то река все больше становится;
а места, что дальше,
то лучше.
А Ермак говорит: «Мы, русские, пришли сюда твоего царя завоевать и его город взять; русскому царю под руку подвести. Силы у нас много. Что со мной пришли — это только передние,
а сзади плывут в стругах — счету им нет, и у всех ружья.
А ружья наши насквозь дерево пробивают, не
то что ваши луки, стрелы. Вот, смотри».
Ермак собрался через реки, болота, ручьи, леса, подкрался с казаками, бросился на Маметкула и побил много татар и самого Маметкула забрал живьем и привез в Сибирь. Тут уж мало немирных татар осталось,
а какие не покорялись, на
тех Ермак ходил в это лето; и по Иртышу, и по Оби рекам завоевал Ермак столько земли, что в два месяца не обойдешь.
Прошло
тому делу два года. Ермак все держал Сибирь,
а помощь из России все не приходила, и стало у Ермака мало русского народа.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, //
А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.