Неточные совпадения
— Известно, одно, а не два, — сказал старший надзиратель с начальственной уверенностью в собственном остроумии. —
За мной, марш!
— Теперь повторяйте
за мной, — сказал он и начал: — Обещаюсь и клянусь всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим крестом Господним, что по делу, по которому… — говорил он, делая перерыв после каждой фразы.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит
меня. «Ступай, твой купец опять приехал».
Я не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще
за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он
меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять.
Я и поехала.
«188* года февраля 15-го дня
я, нижеподписавшийся, по поручению врачебного отделения,
за № 638-м, — опять начал с решительностью, повысив диапазон голоса, как будто желая разогнать сон, удручающий всех присутствующих, секретарь, — в присутствии помощника врачебного инспектора, сделав исследование внутренностей...
— И вот
я прошу вас взяться
за это.
— И вы не скажете
мне? — Мускул на лице ее дрогнул, и она двинула стульчиком,
за который держалась.
И он вспомнил, как
за день до смерти она взяла его сильную белую руку своей костлявой чернеющей ручкой, посмотрела ему в глаза и сказала: «Не суди
меня, Митя, если
я не то сделала», и на выцветших от страданий глазах выступили слезы.
— Да уж, видно, такая твоя планида, — вступилась старушка, сидевшая
за поджигательство. — Легко ли: отбил жену у малого, да его же вшей кормить засадил и
меня туды ж на старости лет, — начала она в сотый раз рассказывать свою историю. — От тюрьмы да от сумы, видно, не отказывайся. Не сума — так тюрьма.
— Вот не думала, не гадала, — тихо сказала Маслова. — Другие что делают — и ничего, а
я ни
за что страдать должна.
— Очень благодарю вас, Аграфена Петровна,
за все заботы обо
мне, но
мне теперь не нужна такая большая квартира и вся прислуга. Если же вы хотите помочь
мне, то будьте так добры распорядиться вещами, убрать их покамест, как это делалось при мама. А Наташа приедет, она распорядится. (Наташа была сестра Нехлюдова.)
— Нет, не понадобятся, Аграфена Петровна, наверное не понадобятся, — сказал Нехлюдов, отвечая на то, что выражало ее покачиванье головой, — Скажите, пожалуйста, и Корнею, что жалованье
я ему отдам вперед
за два месяца, но что
мне не нужно его.
— Ну,
я не так думаю. И всё-таки прошу вас, помогите
мне сдать квартиру и вещи убрать. И не сердитесь на
меня.
Я вам очень, очень благодарен
за всё.
«Если бы она только знала, кто
я, то ни
за что не принимала бы
меня.
Да нет, если бы даже она и пошла теперь
за меня, разве
я мог бы быть не то что счастлив, но спокоен, зная, что та тут в тюрьме и завтра, послезавтра пойдет с этапом на каторгу.
Или буду с предводителем, которого
я постыдно обманывал с его женой, на собрании считать голоса
за и против проводимого постановления земской инспекции школ и т. п., а потом буду назначать свидания его жене (какая мерзость!); или буду продолжать картину, которая, очевидно, никогда не будет кончена, потому что
мне и не следует заниматься этими пустяками и не могу ничего этого делать теперь», говорил он себе и не переставая радовался той внутренней перемене, которую чувствовал.
— И пропади они пропадом, эти самые половики, они
мне и вовсе не нужны. Кабы
я знал, что столько из-за них докуки будет, так не то что искать, а приплатил бы к ним красненькую, да и две бы отдал, только бы не таскали на допросы.
Я на извозчиках рублей 5 проездил. А
я же нездоров. У
меня и грыжа и ревматизмы.
— A то, что
я хочу следовать
за нею и… жениться на ней, — выговорил Нехлюдов. И как всегда, как только он заговорил об этом, слезы выступили ему на глаза.
«Он в освещенном вагоне, на бархатном кресле сидит, шутит, пьет, а
я вот здесь, в грязи, в темноте, под дождем и ветром — стою и плачу», подумала Катюша, остановилась и, закинув голову назад и схватившись
за нее руками, зарыдала.
«Да,
я делаю то, что должно,
я каюсь», подумал Нехлюдов. И только что он подумал это, слезы выступили ему на глаза, подступили к горлу, и он, зацепившись пальцами
за решетку, замолчал, делая усилие, чтобы не разрыдаться.
«Не стоит изменять формы жизни теперь, когда дело Масловой не решено, — думал Нехлюдов. — Да и слишком трудно это. Всё равно само собой всё изменится, когда освободят или сошлют ее, и
я поеду
за ней».
— А нельзя ли
мне покамест увидать арестантов Меньшовых — мать с сыном, обвиняемые
за поджог.
— Сейчас
я пошлю
за ней, а вы посидите, — сказал он.
— О,
мне прекрасно! Так хорошо, так хорошо, что лучшего и не желаю, — говорила Вера Ефремовна, как всегда, испуганно глядя своими огромными добрыми круглыми глазами на Нехлюдова и вертя желтой тонкой-тонкой жилистой шеей, выступающей из-за жалких, смятых и грязных воротничков кофточки.
— Дело после; что прикажешь — всё сделаю, — говорил Масленников, проходя с Нехлюдовым через залу. — Доложите генеральше, что князь Нехлюдов, — на ходу сказал он лакею. Лакей иноходью, обгоняя их, двинулся вперед. — Vous n’avez qu’à ordonner. [Тебе стоит только приказать.] Но жену повидай непременно.
Мне и то досталось
за то, что
я тот раз не привел тебя.
— Крестьянин, который невинно обвиняется и к которому
я пригласил защитника. Но не в этом дело. Неужели эти люди, ни в чем не виноватые, содержатся в тюрьме только
за то, что у них просрочены паспорты и…
— Видеться можно, — сказал он, — только, пожалуйста, насчет денег, как
я просил вас… А что насчет перевода ее в больницу, как писал его превосходительство, так это можно, и врач согласен. Только она сама не хочет, говорит: «очень
мне нужно
за паршивцами горшки выносить…» Ведь это, князь, такой народ, — прибавил он.
— Катюша, как
я сказал, так и говорю, — произнес он особенно серьезно. —
Я прошу тебя выйти
за меня замуж. Если же ты не хочешь, и пока не хочешь,
я, так же как и прежде, буду там, где ты будешь, и поеду туда, куда тебя повезут.
— И не отменят — всё равно.
Я не
за это, так
за другое того стою… — сказала она, и он видел, какое большое усилие она сделала, чтобы удержать слезы. — Ну что же, видели Меньшова? — спросила она вдруг, чтобы скрыть свое волнение. — Правда ведь, что они не виноваты?
— В конце слободы, с того края третья избушка. На левой руке кирпичная изба будет, а тут
за кирпичной избой и ее хибарка. Да
я вас провожу лучше, — радостно улыбаясь, говорил приказчик.
— Приезжай. Своих уж у
меня нет. Но
я держу
за Гришиных лошадей. Помнишь? У него хорошая конюшня. Так вот приезжай, и поужинаем.
—
Я к адвокату. Он тут
за углом, — сказал Нехлюдов.
Только бы дело слушалось не в уезде, а здесь, и
я ручаюсь
за выигрыш, и гонорара не беру никакого.
— Ужасный оболтус, но
я тебя именно
за это люблю, что ты такой ужасный оболтус, — повторяла она, видимо особенно полюбив это слово, верно передававшее в ее глазах умственное и нравственное состояние ее племянника.
— Non, il est impayable, [Нет, он бесподобен,] — обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. — Он
мне велит итти на речку белье полоскать и есть один картофель. Он ужасный дурак, но всё-таки ты ему сделай, что он тебя просит. Ужасный оболтус, — поправилась она. — А ты слышал: Каменская, говорят, в таком отчаянии, что боятся
за ее жизнь, — обратилась она к мужу, — ты бы съездил к ней.
[Чтобы доставить вам удовольствие,
я поступила совершенно против своих правил и ходатайствовала перед мужем
за вашу протеже.
— Здесь
я затем, что надеялся найти справедливость и спасти ни
за что осужденную женщину.
— Она? Ну, да
я не буду осуждать. Но она не понимает его. Что же, неужели и он был
за отказ? — спросила она с искренним сочувствием. — Это ужасно, как
мне ее жалко! — прибавила она, вздыхая.
— Не говорите
мне, — сказала она. — Как только муж сказал
мне, что ее можно выпустить,
меня именно поразила эта мысль.
За что же держали ее, если она не виновата? — высказала она то, что хотел сказать Нехлюдов. — Это возмутительно, возмутительно!
Я понимаю, как можно отдать
за это жизнь, и сама бы отдала.
Вспоминая о Масловой, о решении Сената и о том, что он всё-таки решил ехать
за нею, о своем отказе от права на землю, ему вдруг, как ответ на эти вопросы, представилось лицо Mariette, ее вздох и взгляд, когда она сказала: «когда
я вас увижу опять?», и ее улыбка, — с такого ясностью, что он как будто видел ее, и сам улыбнулся.
Сюда, сюда, пожалуйте
за мной, — говорила мать-Шустова, провожая Нехлюдова через узкую дверь и темный коридорчик и дорогой оправляя то подтыканное платье, то волосы.
— Это так, — сказала тетка, — это ужасное дело! Пострадала она, собственно,
за меня.
— Ах, тетя, не мешайте… — и она не переставая тянула себя
за прядь волос и всё оглядывалась. — И вдруг, представьте себе, на другой день узнаю —
мне перестукиванием передают — , что Митин взят. Ну, думаю,
я выдала. И так это
меня стало мучать, так стало мучать, что
я чуть с ума не сошла.
— Когда
меня взяли в первый раз — и взяли ни
за что, — продолжала она, —
мне было 22 года, у
меня был ребенок, и
я была беременна.
Когда
меня после допроса раздели, одели в тюремное платье
за №, ввели под своды, отперли двери, толкнули туда и заперли на замок и ушли, и остался один часовой с ружьем, который ходил молча и изредка заглядывал в щелку моей двери, —
мне стало ужасно тяжело.
— И
за что загублена молодая жизнь? — сказала тетка. — Особенно больно
мне потому, что
я была невольной причиной.
— Загипнотизировываешься? — повторил Богатырев и громко захохотал. — Не хочешь, ну как хочешь. — Он вытер салфеткой усы. — Так поедешь? А? Если он не сделает, то давай
мне,
я завтра же отдам, — прокричал он и, встав из-за стола, перекрестился широким крестом, очевидно так же бессознательно, как он отер рот, и стал застегивать саблю. — А теперь прощай,
мне надо ехать.
— Мотивы те, что женщина эта… что первый шаг ее на пути разврата… — Нехлюдов рассердился на себя
за то, что не находил выражения. — Мотивы те, что
я виноват, а наказана она.
— Позвольте, — не давая себя перебить, продолжал Игнатий Никифорович, —
я говорю не
за себя и
за своих детей. Состояние моих детей обеспечено, и
я зарабатываю столько, что мы живем и полагаю, что и дети будут жить безбедно, и потому мой протест против ваших поступков, позвольте сказать, не вполне обдуманных, вытекает не из личных интересов, а принципиально
я не могу согласиться с вами. И советовал бы вам больше подумать, почитать…
С отвращением и ненавистью
я говорил с ней и потом вдруг вспомнил о себе, о том, как
я много раз и теперь был, хотя и в мыслях, виноват в том,
за что ненавидел ее, и вдруг в одно и то же время
я стал противен себе, а она жалка, и
мне стало очень хорошо.