Неточные совпадения
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами и думали: «вот до чего доводит дурное,
не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь только тем, что за ней идут солдаты, и она теперь ничего уже
не сделает. Один деревенский мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире,
подошел к ней, перекрестился и подал ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.
Они вышли с Матреной Павловной на паперть и остановились, подавая нищим. Нищий, с красной, зажившей болячкой вместо носа,
подошел к Катюше. Она достала из платка что-то, подала ему и потом приблизилась к нему и,
не выражая ни малейшего отвращения, напротив, так же радостно сияя глазами, три раза поцеловалась. И в то время, как она целовалась с нищим, глаза ее встретились с взглядом Нехлюдова. Как будто она спрашивала: хорошо ли, так ли она делает?
Они сошли с паперти, и он
подошел к ней. Он
не хотел христосоваться, но только хотел быть ближе к ней.
Нехлюдов
подошел к окну, — никого
не видно было.
Когда опять всё затихло, и послышался опять спокойный храп, он, стараясь ступать на половицы, которые
не скрипели, пошел дальше и
подошел к самой ее двери.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и,
не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась за ними дверь, жандарм
подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели.
Старшина с торжественным видом нес лист. Он
подошел к председателю и подал его. Председатель прочел и, видимо, удивленный, развел руками и обратился к товарищам, совещаясь. Председатель был удивлен тем, что присяжные, оговорив первое условие: «без умысла ограбления»,
не оговорили второго: «без намерения лишить жизни». Выходило по решению присяжных, что Маслова
не воровала,
не грабила, а вместе с тем отравила человека без всякой видимой цели.
Когда Корней ушел с прибором, Нехлюдов
подошел было к самовару, чтобы засыпать чай, но, услыхав шаги Аграфены Петровны, поспешно, чтобы
не видать ее, вышел в гостиную, затворив за собой дверь.
Старшой
подошел и сердито ткнул Маслову в плечо и, кивнув ей головой, повел ее в женский коридор. В женском коридоре ее всю ощупали, обыскали и,
не найдя ничего (коробка папирос была засунута в калаче), впустили в ту же камеру, из которой она вышла утром.
— Я чай, и
не поела, — сказала Федосья, вставая и
подходя к Масловой.
В то время как он
подходил к этой комнате, присяжные уж выходили из нее, чтобы итти в залу заседания. Купец был так же весел и так же закусил и выпил, как и вчера, и, как старого друга, встретил Нехлюдова. И Петр Герасимович
не вызывал нынче в Нехлюдове никакого неприятного чувства своей фамильярностью и хохотом.
Он хотел
подойти к двери огромного мрачного здания, но часовой
не пустил его, а только позвонил.
Маслова оглянулась и, подняв голову и прямо выставляя грудь, с своим, знакомым Нехлюдову выражением готовности,
подошла к решетке, протискиваясь между двумя арестантками, и удивленно-вопросительно уставилась на Нехлюдова,
не узнавая его.
Но
не успел помощник
подойти к двери в кабинет, как она сама отворилась, и послышались громкие, оживленные голоса немолодого коренастого человека с красным лицом и с густыми усами, в совершенно новом платье, и самого Фанарина.
Поговорив, сколько нужно было, и так бессодержательно, как тоже нужно было, для того чтобы
не нарушить приличия, Нехлюдов встал и
подошел к Масленникову.
Владимирская с ребенком на руках и сторожиха с чулком, который она
не переставала вязать быстрыми пальцами,
подошли к Масловой.
Когда Нехлюдов
подошел к собравшимся крестьянам, и обнажились русые, курчавые, плешивые, седые головы, он так смутился, что долго ничего
не мог сказать.
Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку,
подошел к столику, на котором лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что
не застал, как лакей подвинулся к лестнице, швейцар вышел на подъезд, крикнув: «подавай!», а вестовой, вытянувшись, руки по швам, замер, встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой,
не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.
Судебный пристав, румяный, красивый человек, в великолепном мундире, с бумажкой в руке
подошел к Фанарину с вопросом, по какому он делу, и, узнав, что по делу Масловой, записал что-то и отошел. В это время дверь шкапа отворилась, и оттуда вышел патриархального вида старичок, но уже
не в пиджаке, а в обшитом галунами с блестящими бляхами на груди наряде, делавшем его похожим на птицу.
— Вот
не ожидал тебя здесь встретить, — сказал он,
подходя к Нехлюдову, улыбаясь губами, между тем как глаза его оставались грустными. — Я и
не знал, что ты в Петербурге.
Он
подошел к столу и стал писать. Нехлюдов,
не садясь, смотрел сверху на этот узкий, плешивый череп, на эту с толстыми синими жилами руку, быстро водящую пером, и удивлялся, зачем делает то, что он делает, и так озабоченно делает этот ко всему, очевидно, равнодушный человек. Зачем?..
Смотритель
подошел к ним, и Нехлюдов,
не дожидаясь его замечания, простился с ней и вышел, испытывая никогда прежде
не испытанное чувство тихой радости, спокойствия и любви ко всем людям. Радовало и подымало Нехлюдова на неиспытанную им высоту сознание того, что никакие поступки Масловой
не могут изменить его любви к ней. Пускай она заводит шашни с фельдшером — это ее дело: он любит ее
не для себя, а для нее и для Бога.
— Ну, что стали,
подходи!.. — крикнул конвойный на теснившихся друг зa другом, еще
не проверенных арестантов.
Несколько арестантов, сняв шапки,
подошли к конвойному офицеру, о чем-то прося его. Как потом узнал Нехлюдов, они просились на подводы. Нехлюдов видел, как конвойный офицер молча,
не глядя на просителя, затягивался папиросой, и как потом вдруг замахнулся своей короткой рукой на арестанта, и как тот, втянув бритую голову в плечи, ожидая удара, отскочил от него.
— Нельзя, господин,
подходить к партии —
не полагается, — кричал он,
подходя.
— Что за сборище? — послышался вдруг решительный, начальственный голос, и к собравшейся вокруг арестанта кучке людей быстрыми шагами
подошел околоточный в необыкновенно чистом и блестящем кителе и еще более блестящих высоких сапогах. — Разойтись! Нечего тут стоять! — крикнул он на толпу, еще
не видя, зачем собралась толпа.
И этим-то и были заняты конвойные, и потому, пока всё это
не было сделано,
не пускали Нехлюдова и других, просивших об этом,
подойти к вагонам.
Садовник, разговаривавший с Тарасом, сидел
не на своем месте и ушел на свое, так что подле и против Тараса были три места. Трое рабочих сели на этих местах, но, когда Нехлюдов
подошел к ним, вид его господской одежды так смутил их, что они встали, чтобы уйти, но Нехлюдов просил их остаться, а сам присел на ручку лавки к проходу.
Нехлюдов
подошел к нему, но мальчик таким строгим, страдальческим взглядом взглянул на него, что Нехлюдов
не стал тревожить его расспросами, а посоветовал старшему купить хины и написал ему на бумажке название лекарства.
Подойдя к месту шума, Марья Павловна и Катюша увидали следующее: офицер, плотный человек с большими белокурыми усами, хмурясь, потирал левою рукой ладонь правой, которую он зашиб о лицо арестанта, и
не переставая произносил неприличные, грубые ругательства. Перед ним, отирая одной рукой разбитое в кровь лицо, а другой держа обмотанную платком пронзительно визжавшую девчонку, стоял в коротком халате и еще более коротких штанах длинный, худой арестант с бритой половиной головы.
Девчонка, стараясь выпростать ручонки из платка, с налитым кровью лицом
не переставая визжала. Из толпы выступила Марья Павловна и
подошла к конвойному.
— Им хорошо, дармоедам, — услыхал Нехлюдов, когда он уже
подходил к двери политических, — что им, чертям, делается; небось, брюхо
не заболит, — сказал чей-то хриплый голос, прибавив еще неприличное ругательство.
— Да, много интересного, — отвечал Нехлюдов, делая вид, что
не видит иронии, а принимает это за любезность, и
подошел к Крыльцову.
Выпивший конвойный замахал рукой на Нехлюдова, но Нехлюдов,
не обращая на него внимания,
подошел к телеге, и, держась за грядку, пошел рядом.
— А, он хочет видеть во всей прелести? Пускай видит. Я писал, меня
не слушают. Так пускай узнают из иностранной печати, — сказал генерал и
подошел к обеденному столу, у которого хозяйка указала места гостям.
Поблагодарив хозяйку за давно
не испытанное им наслаждение, Нехлюдов хотел уже прощаться и уезжать, когда дочь хозяйки с решительным видом
подошла к нему и, краснея, сказала...
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин
подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
«Так ты женат!
не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь
подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто
не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, //
Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам //
Не верит собственным глазам.
Он был
не глуп; и мой Евгений, //
Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру
не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин
подошел // И про себя ее прочел.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни,
не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.