В глубине, в самой глубине души он знал, что поступил так скверно, подло, жестоко, что ему, с сознанием этого поступка, нельзя не только самому осуждать кого-нибудь, но смотреть в глаза людям,
не говоря уже о том, чтобы считать себя прекрасным, благородным, великодушным молодым человеком, каким он считал себя. А ему нужно было считать себя таким для того, чтобы продолжать бодро и весело жить. А для этого было одно средство: не думать об этом. Так он и сделал.
Неточные совпадения
«Да
не может быть», продолжал себе
говорить Нехлюдов, и между тем он
уже без всякого сомнения знал, что это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда
не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью,
не только
не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.
— Купец был
уже в экстазе, — слегка улыбаясь,
говорила Китаева, — и у нас продолжал пить и угощать девушек; но так как у него
не достало денег, то он послал к себе в номер эту самую Любашу, к которой он получил предилекция, — сказала она, взглянув на подсудимую.
Несмотря на то, что ему самому хотелось поскорее отделаться, и швейцарка
уже ждала его, он так привык к своему занятию, что, начавши
говорить, никак
уже не мог остановиться, и потому подробно внушал присяжным, что если они найдут подсудимых виновными, то имеют право признать их виновными, если найдут их невиновными, то имеют право признать их невиновными; если найдут их виновными в одном, но невиновными в другом, то могут признать их виновными в одном, но невиновными в другом.
Всегда после таких пробуждений Нехлюдов составлял себе правила, которым намеревался следовать
уже навсегда: писал дневник и начинал новую жизнь, которую он надеялся никогда
уже не изменять, — turning a new leaf, [превернуть страницу,] как он
говорил себе. Но всякий раз соблазны мира улавливали его, и он, сам того
не замечая, опять падал, и часто ниже того, каким он был прежде.
«Ведь
уже пробовал совершенствоваться и быть лучше, и ничего
не вышло, —
говорил в душе его голос искусителя, — так что же пробовать еще раз?
—
Уж очень он меня измучал — ужасный негодяй. Хотелось душу отвести, — сказал адвокат, как бы оправдываясь в том, что
говорит не о деле. — Ну-с, о вашем деле… Я его прочел внимательно и «содержания оной
не одобрил», как говорится у Тургенева, т. е. адвокатишко был дрянной и все поводы кассации упустил.
Кораблева, Хорошавка, Федосья и Маслова сидели в своем углу и все красные и оживленные, выпив
уже водки, которая теперь
не переводилась у Масловой и которою она щедро угощала товарок, пили чай и
говорили о том же.
— Господа! Пожалуйста, пожалуйста!
Не вынудьте меня принять меры строгости, —
говорил смотритель, повторяя несколько раз одно и то же. — Пожалуйста, да ну, пожалуйста! —
говорил он слабо и нерешительно. — Что ж это?
Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз
говорю, — повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.
Нехлюдов
говорил довольно ясно, и мужики были люди понятливые; но его
не понимали и
не могли понять по той самой причине, по которой приказчик долго
не понимал. Они были несомненно убеждены в том, что всякому человеку свойственно соблюдать свою выгоду. Про помещиков же они давно
уже по опыту нескольких поколений знали, что помещик всегда соблюдает свою выгоду в ущерб крестьянам. И потому, если помещик призывает их и предлагает что-то новое, то, очевидно, для того, чтобы как-нибудь еще хитрее обмануть их.
— Я
не знаю, что это, я
говорю, чтò есть, — продолжал Нехлюдов, — знает, что правительство обкрадывает его; знает, что мы, землевладельцы, обокрали его
уже давно, отняв у него землю, которая должна быть общим достоянием, а потом, когда он с этой краденой земли соберет сучья на топку своей печи, мы его сажаем в тюрьму и хотим уверить его, что он вор.
— В тесноте, да
не в обиде, — сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. — Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно.
Уж на что покойно. А то вздорить! —
говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
— Ты
говоришь — звери. А вот сейчас Нехлюдов рассказывал о таком поступке, — раздражительно сказал Крыльцов, и он рассказал про то, как Макар рискует жизнью, спасая земляка. — Это-то
уже не зверство, а подвиг.
Она сказала ему то самое, что он только что
говорил себе, но теперь
уже он этого
не думал, а думал и чувствовал совсем другое. Ему
не только было стыдно, но было жалко всего того, что он терял с нею.
Англичанин, раздав положенное число Евангелий,
уже больше
не раздавал и даже
не говорил речей. Тяжелое зрелище и, главное, удушливый воздух, очевидно, подавили и его энергию, и он шел по камерам, только приговаривая «all right» [«прекрасно»] на донесения смотрителя, какие были арестанты в каждой камере. Нехлюдов шел как во сне,
не имея силы отказаться и уйти, испытывая всё ту же усталость и безнадёжность.
Неточные совпадения
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче
говорит. // Она его
не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но
уж его // Никто
не помнит,
уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах,
не мог
не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя Бог! вот
уж точно, как
говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато
уж никак тебя
не выдаст».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он
уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и
говорить.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах,
не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка,
уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.