Нехлюдову же было удивительно, как это он, этот дьячок, не понимает того, что всё, что здесь да и везде на свете существует, существует только для Катюши, и что пренебречь можно
всем на свете, только не ею, потому что она — центр всего.
Неточные совпадения
И
всё, что только было хорошего
на свете,
всё было для нее.
Все жили только для себя, для своего удовольствия, и
все слова о Боге и добре были обман. Если же когда поднимались вопросы о том, зачем
на свете всё устроено так дурно, что
все делают друг другу зло и
все страдают, надо было не думать об этом. Станет скучно — покурила или выпила или, что лучше
всего, полюбилась с мужчиной, и пройдет.
— Уйди от меня. Я каторжная, а ты князь, и нечего тебе тут быть, — вскрикнула она,
вся преображенная гневом, вырывая у него руку. — Ты мной хочешь спастись, — продолжала она, торопясь высказать
всё, что поднялось в ее душе. — Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и
на том
свете спастись! Противен ты мне, и очки твои, и жирная, поганая
вся рожа твоя. Уйди, уйди ты! — закричала она, энергическим движением вскочив
на ноги.
И как не было успокаивающей, дающей отдых темноты
на земле в эту ночь, а был неясный, невеселый, неестественный
свет без своего источника, так и в душе Нехлюдова не было больше дающей отдых темноты незнания.
Всё было ясно. Ясно было, что
всё то, что считается важным и хорошим,
всё это ничтожно или гадко, и что
весь этот блеск,
вся эта роскошь прикрывают преступления старые,
всем привычные, не только не наказуемые, но торжествующие и изукрашенные
всею тою прелестью, которую только могут придумать люди.
Нехлюдову хотелось забыть это, не видать этого, но он уже не мог не видеть. Хотя он и не видал источника того
света, при котором
всё это открывалось ему, как не видал источника
света, лежавшего
на Петербурге, и хотя
свет этот казался ему неясным, невеселым и неестественным, он не мог не видеть того, что открывалось ему при этом
свете, и ему было в одно и то же время и радостно и тревожно.
— Что отчего так? Что помирают от солнечного удара? А так, сидя без движения, без
света всю зиму, и вдруг
на солнце, да в такой день, как нынче, да идут толпою, притока воздуха нет. Вот и удар.
«Сделалось
всё это оттого, — думал Нехлюдов, — что
все эти люди — губернаторы, смотрители, околоточные, городовые — считают, что есть
на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком не обязательно.
Рабочие — их было человек 20 — и старики и совсем молодые,
все с измученными загорелыми сухими лицами, тотчас же, цепляя мешками за лавки, стены и двери, очевидно чувствуя себя вполне виноватыми, пошли дальше через вагон, очевидно, готовые итти до конца
света и сесть куда бы ни велели, хоть
на гвозди.
Если бы ее муж не был тем человеком, которого она считала самым хорошим, самым умным из
всех людей
на свете, она бы не полюбила его, а не полюбив, не вышла бы замуж.
Нехлюдов уставился
на свет горевшей лампы и замер. Вспомнив
всё безобразие нашей жизни, он ясно представил себе, чем могла бы быть эта жизнь, если бы люди воспитывались
на этих правилах, и давно не испытанный восторг охватил его душу. Точно он после долгого томления и страдания нашел вдруг успокоение и свободу.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый
свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым
светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, //
Всех этих слов
на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я
на примете? // Не потому ль, что в высшем
свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы
всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка
вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский;
свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между тем луна сияла // И томным
светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и
на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком
на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине // При вдохновительной луне.