— Дурак! — не мог удержаться не сказать Нехлюдов, особенно за то, что в этом слове «товарищ» он чувствовал, что Масленников снисходил до него, т. е., несмотря на то, что исполнял самую нравственно-грязную и постыдную должность, считал себя очень
важным человеком и думал если не польстить, то показать, что он всё-таки не слишком гордится своим величием, называя себя его товарищем.
Неточные совпадения
Так, в конторе губернской тюрьмы считалось священным и
важным не то, что всем животным и
людям даны умиление и радость весны, а считалось священым и
важным то, что накануне получена была за номером с печатью и заголовком бумага о том, чтобы к 9-ти часам утра были доставлены в нынешний день, 28-го апреля, три содержащиеся в тюрьме подследственные арестанта — две женщины и один мужчина.
А между тем, кроме той обычной нерешительности перед женитьбой
людей не первой молодости и не страстно влюбленных, у Нехлюдова была еще
важная причина, по которой он, если бы даже и решился, не мог сейчас сделать предложения.
Хотя большинство из них, проделав несколько опытов приобретения удобств в этой жизни посредством молитв, молебнов, свечей, и не получило их, — молитвы их остались неисполненными, — каждый был твердо уверен, что эта неудача случайная, и что это учреждение, одобряемое учеными
людьми и митрополитами, есть всё-таки учреждение очень
важное и которое необходимо если не для этой, то для будущей жизни.
Всякому
человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность
важною и хорошею.
И потому, каково бы ни было положение
человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему
важною и хорошею.
Она же — привлекательная женщина — может удовлетворять или же не удовлетворять это их желание, и потому она —
важный и нужный
человек.
Ужасны были, очевидно, невинные страдания Меньшова — и не столько его физические страдания, сколько то недоумение, то недоверие к добру и к Богу, которые он должен был испытывать, видя жестокость
людей, беспричинно мучающих его; ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем неповинных
людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и
важное дело.
Вчерашний соблазн представился ему теперь тем, что бывает с
человеком, когда он разоспался, и ему хочется хоть не спать, а еще поваляться, понежиться в постели, несмотря на то что он знает, что пора вставать для ожидающего его
важного и радостного дела.
И как не было успокаивающей, дающей отдых темноты на земле в эту ночь, а был неясный, невеселый, неестественный свет без своего источника, так и в душе Нехлюдова не было больше дающей отдых темноты незнания. Всё было ясно. Ясно было, что всё то, что считается
важным и хорошим, всё это ничтожно или гадко, и что весь этот блеск, вся эта роскошь прикрывают преступления старые, всем привычные, не только не наказуемые, но торжествующие и изукрашенные всею тою прелестью, которую только могут придумать
люди.
Подойдя в воротам, он попросил дежурного доложить смотрителю о том, что желал бы видеть Маслову. Дежурный знал Нехлюдова и, как знакомому
человеку, сообщил ему их
важную острожную новость: капитан уволился, и на место его поступил другой, строгий начальник.
— Если можно признать, что что бы то ни было
важнее чувства человеколюбия, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае, то нет преступления, которое нельзя бы было совершать над
людьми, не считая себя виноватым».
Он не раз в продолжение этих трех месяцев спрашивал себя: «я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?» Но
люди (и их было так много) производили то, что его так удивляло и ужасало, с такой спокойной уверенностью в том, что это не только так надо, но что то, чтò они делают, очень
важное и полезное дело, — что трудно было признать всех этих
людей сумасшедшими; себя же сумасшедшим он не мог признать, потому что сознавал ясность своей мысли.
Обед у генерала, обставленный всею привычною Нехлюдову роскошью жизни богатых
людей и
важных чиновников, был после долгого лишения не только роскоши, но и самых первобытных удобств, особенно приятен ему.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что
важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Неточные совпадения
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в
важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Разговор сначала не клеился, но после дело пошло, и он начал даже получать форс, но… здесь, к величайшему прискорбию, надобно заметить, что
люди степенные и занимающие
важные должности как-то немного тяжеловаты в разговорах с дамами; на это мастера господа поручики и никак не далее капитанских чинов.
— Улинька! Павел Иванович сейчас сказал преинтересную новость. Сосед наш Тентетников совсем не такой глупый
человек, как мы полагали. Он занимается довольно
важным делом: историей генералов двенадцатого года.
Потому, голубчик, что весьма
важная штука понять, в которую сторону развит
человек.
Кроме того, что этот «деловой и серьезный»
человек слишком уж резко не гармонировал со всею компанией, кроме того, видно было, что он за чем-то
важным пришел, что, вероятно, какая-нибудь необыкновенная причина могла привлечь его в такую компанию и что, стало быть, сейчас что-то случится, что-то будет.