Неточные совпадения
Мсье Пьер не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка,
то вдруг, мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и
являлось другое — детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее прощения.
Заметил ли граф
тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его
явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием.
Несмотря на
то, что он был в отставке и не имел теперь никакого значения в государственных делах, каждый начальник
той губернии, где было имение князя, считал своим долгом
являться к нему и точно так же, как архитектор, садовник или княжна Марья, дожидался назначенного часа выхода князя в высокой официантской.
Пьер только не знал
того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами мужиками, села,
теми, которые
явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении.
Явившись к полковому командиру, получив назначение в прежний эскадрон, сходивши на дежурство и на фуражировку, войдя во все маленькие интересы полка и почувствовав себя лишенным свободы и закованным в одну узкую неизменную рамку, Ростов испытал
то же успокоение,
ту же опору и
то же сознание
того, что он здесь дома, на своем месте, которые он чувствовал и под родительским кровом.
Дело представлялось со стороны обиженных в таком виде, что, после отбития транспорта, майор Денисов, без всякого вызова, в пьяном виде
явился к обер-провиантмейстеру, назвал его вором, угрожал побоями и когда был выведен вон,
то бросился в канцелярию, избил двух чиновников и одному вывихнул руку.
«Я сам знаю, как мы невластны в своих симпатиях и антипатиях», — думал князь Андрей, — «и потому нечего думать о
том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя». Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было объявлено князю Андрею, что он имеет
явиться к военному министру, графу Аракчееву.
В механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы и они всегда есть, всегда
являются и держатся, как ни несообразно кажется их присутствие и близость к главе правительства. Только этою необходимостью можно объяснить
то, как мог жестокий, лично выдергивавший усы гренадерам и не могший по слабости нерв переносить опасность, необразованный, непридворный Аракчеев держаться в такой силе при рыцарски-благородном и нежном характере Александра.
Письмо это еще не было подано государю, когда Барклай за обедом передал Болконскому, что государю лично угодно видеть князя Андрея, для
того чтобы расспросить его о Турции, и что князь Андрей имеет
явиться в квартиру Бенигсена, в шесть часов вечера.
Явилась тогда, месяца два
тому назад, эта прокламация.
У Яузского моста всё еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими, не
то гневными, не
то испуганными глазами, подошел к Кутузову и стал по-французски говорить ему что-то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что
явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше, и есть одна армия.
Всё так же в этом мире всё воздвигалось, не разрушаясь, здание, всё так же тянулось что-то, так же с красным кругом горела свечка,
та же рубашка-сфинкс лежала у двери; но кроме всего этого, что-то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс стоячий
явился пред дверью.
В самом веселом расположении духа, Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал всё
то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто на чисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал
являться к начальству.
Излившийся гнев уже не возвращался более, и Кутузов, слабо мигая глазами, выслушивал оправдания и слова защиты (Ермолов сам не
являлся к нему до другого дня) и настояния Бенигсена, Коновницына и Толя о
том, чтобы
то же неудавшееся движение сделать на другой день. И Кутузов должен был опять согласиться.
Но хотя все и знали, что надо было уйти, оставался еще стыд сознания
того, что надо бежать. И нужен был внешний толчок, который победил бы этот стыд. И толчок этот
явился в нужное время. Это было так называемое у французов, le Hourra de l’Empereur. [императорское ура.]
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно
тому, что всё человечество называет добром и даже справедливостью,
является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого — нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину
тому, кто велик.
Но вдруг, вместо
тех случайностей и
той гениальности, которые так последовательно вели его до сих пор непрерывным рядом успехов к предназначенной цели,
является бесчисленное количество обратных случайностей от насморка в Бородине до морозов и искры, зажегшей Москву; и, вместо гениальности,
являются глупость и подлость, не имеющие примеров.
Явилось, как это всегда бывает, соревнование — кто прежде получит, — и
те самые люди, которые, как Митенька и другие, имели безденежные векселя — подарки,
явились теперь самыми требовательными кредиторами.
Но точно так же, как сомнение в действительной стоимости бумажек возникает или из
того, что, так как их делать легко,
то начнут их делать много, или из
того, что захотят взять за них золото, — точно так же возникает сомнение в действительном значении историй этого рода или из
того, что их
является слишком много, или из
того, что кто-нибудь, в простоте души, спросит: какою же силой сделал это Наполеон? т. е. захочет разменять ходячую бумажку на чистое золото действительного понятия.
Как в
том, так и в другом случае с обеих сторон борьба вызывает страсти и заглушает истину. С одной стороны
является страх и жалость за всё, веками воздвигнутое, здание; с другой страсть к разрушению.
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он
являлся ей.
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне
явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь
являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за
то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; //
Явились вместе, и никто // Не вздумал им пенять на
то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
В
те дни, когда в садах Лицея // Я безмятежно расцветал, // Читал охотно Апулея, // А Цицерона не читал, // В
те дни в таинственных долинах, // Весной, при кликах лебединых, // Близ вод, сиявших в тишине, //
Являться муза стала мне. // Моя студенческая келья // Вдруг озарилась: муза в ней // Открыла пир младых затей, // Воспела детские веселья, // И славу нашей старины, // И сердца трепетные сны.