Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день и следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на
ручку кресла. Кровать скрипнула, Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.
— Признаюсь, — сказал Чичиков, наклоня голову набок и взявшись рукою за
ручку кресел, — еду я, покамест, не столько по своей нужде, сколько по нужде другого.
Анна ответила несколько слов дамам, но, не предвидя интереса от разговора, попросила Аннушку достать фонарик, прицепила его к
ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман.
Самгин увидел, что пухлое, почти бесформенное лицо Бердникова вдруг крепко оформилось, стало как будто меньше, угловато, да скулах выступили желваки, заострился нос, подбородок приподнялся вверх, губы плотно сжались, исчезли, а в глазах явился какой-то медно-зеленый блеск. Правая рука его, опущенная через
ручку кресла, густо налилась кровью.
— Великий старец, изреките, оскорбляю я вас моею живостью или нет? — вскричал вдруг Федор Павлович, схватившись обеими руками за
ручки кресел и как бы готовясь из них выпрыгнуть сообразно с ответом.
Неточные совпадения
— Я сама, — говорила Наталья Савишна, — признаюсь, задремала на
кресле, и чулок вывалился у меня из рук. Только слышу я сквозь сон — часу этак в первом, — что она как будто разговаривает; я открыла глаза, смотрю: она, моя голубушка, сидит на постели, сложила вот этак
ручки, а слезы в три ручья так и текут. «Так все кончено?» — только она и сказала и закрыла лицо руками. Я вскочила, стала спрашивать: «Что с вами?»
Все уже разошлись; одна свеча горит в гостиной; maman сказала, что она сама разбудит меня; это она присела на
кресло, на котором я сплю, своей чудесной нежной
ручкой провела по моим волосам, и над ухом моим звучит милый знакомый голос:
Степан Аркадьич оглянулся. Landau сидел у окна, облокотившись на
ручку и спинку
кресла, опустив голову. Заметив обращенные на него взгляды, он поднял голову и улыбнулся детски-наивною улыбкой.
Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на
ручке его
кресел, как наездница на своем английском седле.
Другой студент, плотненький, розовощекий, гладко причесанный, сидел в
кресле, поджав под себя коротенькую ножку, он казался распаренным, как будто только что пришел из бани. Не вставая, он лениво протянул Самгину пухлую детскую
ручку и вздохнул: