Неточные совпадения
Кроме того, он видел
по ее приемам, что она одна из тех женщин, особенно
матерей, которые, однажды взяв себе что-нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены.
Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на
мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкою, и остановилась
по середине комнаты.
Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венециянское зеркало в стене и бодро, в своих стоптанных башмаках, пошла вверх
по ковру лестницы.
В то время как
мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по-домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Lorrain.
— А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою
мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но, я
по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни
мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.
Французы, переставшие стрелять
по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего
по нем адъютанта, навёли на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо
матери. «Чтó бы она почувствовала, — подумал он, — коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
Крестный отец-дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной
матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл
по купели.
— Ни… что ты,
мать, отчего не рассказывать? Я его люблю. Он добрый. Богом взысканный, он мне, благодетель, 10 рублей дал, я помню. Как была я в Киеве и говорит мне Кирюша, юродивый — истинно божий человек, зиму и лето босо́й ходит. Что ходить, говорит, не
по своему месту, в Колязин иди, там икона чудотворная, матушка пресвятая Богородица открылась. Я с тех слов простилась с угодниками и пошла…
Наташа,
по замечанию
матери и Сони, казалась
по старому влюбленною в Бориса.
Она поняла всё то, что́ ее ожидает, только тогда, когда, пройдя
по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди
матери между цветами
по освещенной лестнице.
Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила
по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась
по вечерам к
матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Ни отец и
мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день
по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что́ ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку.
Но весной того же года он получил письмо
матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут
по миру. Граф так слаб, так вверился Митиньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.
— Как придется, отвечал Ростов. — Карай, фюит! — крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал
матерого волка. Все стали
по местам.
Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных
матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста
по случаю смерти последнего из ее братьев.
На третий день праздника после обеда все домашние разошлись
по своим комнатам. Было самое скучное время дня. Николай, ездивший утром к соседям, заснул в диванной. Старый граф отдыхал в своем кабинете. В гостиной за круглым столом сидела Соня, срисовывая узор. Графиня раскладывала карты. Настасья Ивановна-шут с печальным лицом сидел у окна с двумя старушками. Наташа вошла в комнату, подошла к Соне, посмотрела, чтó она делает, потом подошла к
матери и молча остановилась.
Взорванный словом интриганка, Николай, возвысив голос, сказал
матери, что он никогда не думал, чтоб она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит… Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя
по выражению его лица, с ужасом ждала
мать и которое может быть навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала.
Наташа посмотрела
по тому направлению,
по которому смотрел отец, и увидала Жюли, которая с жемчугами на толстой красной шее (Наташа знала, обсыпанной пудрой) сидела с счастливым видом, рядом с
матерью.
Берг сидел подле графини и родственно-почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил
по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря, ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к
матери.
Николай взял два письма. Одно было от
матери, другое от Сони. Он узнал их
по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.
Ехать в армию, где он был на первой вакансии полкового командира, нельзя было потому, что
мать теперь держалась за сына, как за последнюю приманку жизни; и потому, несмотря на нежелание оставаться в Москве в кругу людей, знавших его прежде, несмотря на свое отвращение к статской службе, он взял в Москве место
по статской части и, сняв любимый им мундир, поселился с
матерью и Соней на маленькой квартире, на Сивцовом Вражке.
Он не только не откладывал, но, удовлетворяя требования
матери, должал
по мелочам.
Он старался избегать прежних знакомых, с их соболезнованием и предложениями оскорбительной помощи, избегал всякого рассеяния и развлечения, даже дома ничем не занимался, кроме раскладывания карт с своею
матерью, молчаливыми прогулками
по комнате, и курением трубки за трубкой.
За исключением поездок
по делам, зимой, бòльшую часть времени он проводил дòма, сживаясь с семьей и входя в мелкие отношения между
матерью и детьми.
Пьер, самый рассеянный, забывчивый человек, теперь,
по списку, составленному женой, купил всё, не забыв ни комиссий
матери и брата, ни подарков на платье Беловой, ни игрушек племянникам.
Человек тонущий, который хватается за другого и потопляет его, или изнуренная кормлением ребенка голодная
мать, крадущая пищу, или человек, приученный к дисциплине, который
по команде в строю убивает беззащитного человека, представляются менее виновными, т. е. менее свободными и более подлежащими закону необходимости, тому, кто знает те условия, в которых находились эти люди, и более свободными тому, кто не знает, что тот человек сам тонул, что
мать была голодна, солдат был в строю и т. д.