Неточные совпадения
— Скажите, — прибавил он, как будто только что вспомнив что́-то и особенно-небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал,
было главною целью его посещения, — правда, что l’impératrice-mère [вдовствующая императрица] желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену?
— Lise! — только сказал князь Андрей; но в этом слове
были и просьба, и угроза, и,
главное, уверение в том, что она сама раскается в своих словах; но она торопливо продолжала...
— Ну, ну, Митенька, смотри, чтобы всё
было хорошо. Так, так, — говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. —
Главное — сервировка. То-то… — И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
— Сообразите мое положение, Петр Николаич:
будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, — говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него
было очевидно, что его успех всегда
будет составлять
главную цель желаний всех остальных людей.
Успокойся и parlons raison, [поговорим толком,] пока
есть время — может, сутки может, час; расскажи мне всё, что́ ты знаешь о завещании, и
главное, где оно: ты должна знать.
Так как
главное условие для деятельности
есть порядок, то и порядок в его образе жизни
был доведен до последней степени точности.
В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау
была главная квартира главнокомандующего Кутузова.
Адъютант
был прислан из
главного штаба подтвердить полковому командиру то, чтò
было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором он шел — в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений.
Князь Андрей
был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой
главный интерес в общем ходе военного дела.
11 октября, в тот самый день, когда в
главной квартире всё
было поднято на ноги известием о поражении Мака, в штабе эскадрона походная жизнь спокойно шла по-старому. Денисов, проигравший всю ночь в карты, еще не приходил домой, когда Ростов, рано утром, верхом, вернулся с фуражировки. Ростов в юнкерском мундире подъехал к крыльцу, толконув лошадь, гибким, молодым жестом скинул ногу, постоял на стремени, как будто не желая расстаться с лошадью, наконец, спрыгнул и крикнул вестового.
Худое, истощенное, желтоватое лицо его
было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли
главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
Болконский получал приглашения со всех сторон и всё утро должен
был делать визиты
главным сановникам Австрии.
Полковой командир, в ту самую минуту, как он услыхал стрельбу и крик сзади, понял, что́ случилось что-нибудь ужасное с его полком, и мысль, что он, примерный, много лет служивший, ни в чем не виноватый офицер, мог
быть виновен перед начальством в оплошности или нераспорядительности, так поразила его, что в ту же минуту, забыв и непокорного кавалериста-полковника и свою генеральскую важность, а
главное — совершенно забыв про опасность и чувство самосохранения, он, ухватившись за луку седла и шпоря лошадь, поскакал к полку под градом обсыпа̀вших, но счастливо миновавших его пуль.
Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены
главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза
был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырех пушек.
Ему нужно
было подписывать бумаги, ведаться с присутственными местами, о значении которых он не имел ясного понятия, спрашивать о чем-то
главного управляющего, ехать в подмосковное имение и принимать множество лиц, которые прежде не хотели и знать о его существовании, а теперь
были бы обижены и огорчены, ежели бы он не захотел их видеть.
— Полно, глупости!
Главное дело — старайся
быть почтителен и благоразумен с старым князем.
В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но
главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой
была любовь земная.
«Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый, добрый мужчина;
главное — добрый», думала княжна Марья, и страх, который почти никогда не приходил к ней, нашел на нее. Она боялась оглянуться; ей чудилось, что кто-то стоит тут за ширмами, в темном углу. И этот кто-то
был он — дьявол, и он — этот мужчина с белым лбом, черными бровями и румяным ртом.
Ехать ли ему завтра в
главную квартиру и вызвать этого ломающегося адъютанта или, в самом деле, оставить это дело так?
был вопрос, который мучил его всю дорогу.
На следующий день государь остановился в Вишау. Лейб-медик Вилье несколько раз
был призываем к нему. В
главной квартире и в ближайших войсках распространилось известие, что государь
был нездоров. Он ничего не
ел и дурно спал эту ночь, как говорили приближенные. Причина этого нездоровья заключалась в сильном впечатлении, произведенном на чувствительную душу государя видом раненых и убитых.
Сосредоточенное движение, начавшееся поутру в
главной квартире императоров и давшее толчок всему дальнейшему движению,
было похоже на первое движение серединного колеса больших башенных часов. Медленно двинулось одно колесо, повернулось другое, третье, и всё быстрее и быстрее пошли вертеться колеса, блоки, шестерни, начали играть куранты, выскакивать фигуры, и мерно стали подвигаться стрелки, показывая результат движения.
— Да, видел и убедился, что он боится генерального сражения более всего на свете, — повторил Долгоруков, видимо, дорожа этим общим выводом, сделанным им из его свидания с Наполеоном. — Ежели бы он не боялся сражения, для чего бы ему
было требовать этого свидания, вести переговоры и,
главное, отступать, тогда как отступление так противно всей его методе ведения войны? Поверьте мне: он боится, боится генерального сражения, его час настал. Это я вам говорю.
— Но в какой же позиции мы атакуем его? Я
был на аванпостах нынче, и нельзя решить, где он именно стоит с
главными силами, — сказал князь Андрей.
— На горе пикет, ваше сиятельство, всё там же, где
был с вечера, — доложил Ростов, нагибаясь вперед, держа руку у козырька и не в силах удержать улыбку веселья, вызванного в нем его поездкой и,
главное, звуками пуль.
Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша сло́ва одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что
было опоздано, и,
главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперед и опять останавливались, не получая во́-время приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности, не находя своих частей войск.
Действительно, другой француз, с ружьем на-перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, чтó ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна
была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкою палкой кто-то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно
было, а
главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на чтó он смотрел.
Особенно живо, оскорбительно и постыдно
было для него воспоминание о том, как однажды, вскоре после своей женитьбы, он в 12-м часу дня, в шелковом халате пришел из спальни в кабинет, и в кабинете застал
главного управляющего, который почтительно поклонился, поглядел на лицо Пьера, на его халат и слегка улыбнулся, как бы выражая этою улыбкой почтительное сочувствие счастию своего принципала.
Два раза мародеры нападали даже на
главную квартиру, и главнокомандующий принужден
был взять батальон солдат, чтобы прогнать их.
Искушения по отношению
главной слабости Пьера, той, в которой он признался во время приема в ложу, тоже
были так сильны, что Пьер не мог воздержаться от них.
Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и,
главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того
были совершенно счастливы.
А
главное, — продолжал Пьер, — я вот что́ знаю и знаю верно, что наслаждение делать это добро
есть единственное верное счастие жизни.
— Ах это ужасно, ужасно! — сказал Пьер. — Я не понимаю только — как можно жить с такими мыслями. На меня находили такие же минуты, это недавно
было, в Москве и дорогой, но тогда я опускаюсь до такой степени, что я не живу, всё мне гадко…
главное, я сам. Тогда я не
ем, не умываюсь… ну, как же вы?…
В полку всё
было известно: кто
был поручик, кто ротмистр, кто хороший, кто дурной человек, и
главное, — товарищ.
Борис жил с другим адъютантом, польским графом Жилинским. Жилинский, воспитанный в Париже поляк,
был богат, страстно любил французов, и почти каждый день во время пребывания в Тильзите к Жилинскому и Борису собирались на обеды и завтраки французские офицеры из гвардии и
главного французского штаба.
Вообще
главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея,
была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно
было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё-таки выразить всего того, чтó думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, чтó я думаю и всё то, во чтó я верю? И этот-то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
К третьему разряду он причислял братьев (их
было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы
были Вилларский и даже великий мастер
главной ложи.
Даже те из членов, которые казалось
были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как
главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.
Сначала представилось странно, что сын темного, лифляндского дворянина делает предложение графине Ростовой; но
главное свойство характера Берга состояло в таком наивном и добродушном эгоизме, что невольно Ростовы подумали, что это
будет хорошо, ежели он сам так твердо убежден, что это хорошо и даже очень хорошо.
Притом же дела Ростовых
были очень расстроены, чего не мог не знать жених, а
главное, Вере
было 24 года, она выезжала везде, и, несмотря на то, что она несомненно
была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не сделал предложения.
— Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и,
главное, напрасно мучает его. Он, может
быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
Главное, о чем ему хотелось плакать,
была вдруг живо-сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно-великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он
был сам и даже
была она.
— Переймешь что-нибудь, можешь попросить о чем-нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье
быть вашим мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол заворотившегося ковра). И чем я приобрел всё это?
Главное уменьем выбирать свои знакомства. Само собой разумеется, что надо
быть добродетельным и аккуратным.
Николушка и его воспитание, André и религия
были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи
была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей
главное утешение в ее жизни.
В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и
будет состоять
главная привлекательность военной службы.
«Ах, поскорее бы он приехал. Я так боюсь, что этого не
будет! А
главное: я стареюсь, вот что́! Уже не
будет того, что́ теперь
есть во мне. А может
быть, он нынче приедет, сейчас приедет. Может
быть приехал и сидит там в гостиной. Может
быть, он вчера еще приехал и я забыла». Она встала, положила гитару и пошла в гостиную. Все домашние, учителя, гувернантки и гости сидели уж за чайным столом. Люди стояли вокруг стола, — а князя Андрея не
было, и
была всё прежняя жизнь.
— Ах, я это знаю. Знаю, знаю, — подхватила Наташа. — Я еще маленькая
была, так со мной это
было. Помнишь, раз меня за сливы наказали и вы все танцовали, а я сидела в класной и рыдала, никогда не забуду: мне и грустно
было и жалко
было всех, и себя, и всех-всех жалко. И,
главное, я не виновата
была, — сказала Наташа, — ты помнишь?
Он ездил во всевозможные общества, много
пил, покупал картины и строил, а
главное читал.
Понятно, что Наполеону казалось, что причиной войны
были интриги Англии (как он и говорил это на острове св. Елены); понятно, что членам английской палаты казалось, что причиной войны
было властолюбие Наполеона; что принцу Ольденбургскому казалось, что причиной войны
было совершенное против него насилие; что купцам казалось, что причиной войны
была континентальная система, разорявшая Европу, что старым солдатам и генералам казалось, что
главной причиной
была необходимость употребить их в дело; легитимистам того времени то, что необходимо
было восстановить les bons principes, [хорошие принципы,] а дипломатам того времени то, что всё произошло от того, что союз России с Австрией в 1809 году не
был достаточно искусно скрыт от Наполеона, и что неловко
был написан memorandum за № 178.
Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен
быть принят, еще более усилились после месячного пребывания императора в
главной квартире.
Необычайно странно
было Балашеву после близости к высшей власти и могуществу, после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждебное, а
главное непочтительное отношение к себе грубой силы.