— Вот видишь ли, я тебе
в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда всё исправно. Как мне говаривал наш костромской медвежатник: медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я. A demain, mon cher! [До завтра, мой милый!]
Неточные совпадения
— Постойте,
два слова. Une fois passé aux gardes… [Но когда его переведут
в гвардию…] — Она замялась: — Вы хороши с Михаилом Иларионовичем Кутузовым, рекомендуйте ему Бориса
в адъютанты. Тогда бы я была покойна, и тогда бы уж…
— Ах,
в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и
двух слов не сказала…
Теперь та же комната была едва освещена
двумя свечами, и среди ночи на одном маленьком столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда, и разнообразные, непраздничные люди, шопотом переговариваясь, сидели
в ней, каждым движением, каждым
словом показывая, что никто не забывает того, чтó делается теперь и имеет еще совершиться
в спальне.
— Пустячок! — пробасил полковник, —
два гусара ранено, и один наповал, — сказал он с видимою радостью, не
в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое
слово наповал.
Но несмотря на то, что, когда князь Василий оставался для Пьера (как он это говорил), он не говорил с ним
двух слов, Пьер не чувствовал себя
в силах обмануть его ожидания.
Князь Андрей вздохнул и распечатал другой конверт. Это было на
двух листочках мелко исписанное письмо от Билибина. Он сложил его не читая и опять прочел письмо отца, кончавшееся
словами: «скачи
в Корчеву и исполни!»
Сказав несколько
слов с Пьером об ужасной дороге от границ Польши, о том, как он встретил
в Швейцарии людей, знавших Пьера, и о господине Десале, которого он воспитателем для сына привез из-за границы, князь Андрей опять с горячностью вмешался
в разговор о Сперанском, продолжавшийся между
двумя стариками.
Возвратившись домой с бала, государь
в два часа ночи послал за секретарем Шишковым и велел написать приказ войскам и рескрипт к фельдмаршалу князю Салтыкову,
в котором он непременно требовал, чтобы были помещены
слова о том, что он не помирится до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.
Они проехали деревню Рыконты мимо французских гусарских коновязей, часовых и солдат, отдававших честь своему полковнику и с любопытством осматривавших русский мундир, и выехали на другую сторону села. По
словам полковника,
в двух километрах был начальник дивизии, который примет Балашева и проводит его по назначению.
Кроме того, написав по этой же азбуке
слова quarante deux, [сорок
два] т. е. предел, который был положен зверю глаголати велика и хульна, сумма этих чисел, изображающих quarante deux, опять равна 666-ти, из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил
в 1812-м году,
в котором французскому императору минуло 42 года.
«Чтó стоило еще оставаться
два дня? По крайней мере, они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал
слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он
в ночь уходит. Таким образом воевать не можно и мы можем неприятеля скоро привести
в Москву…
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам.
В воротах лежали бревна и тесовые щиты.
Два ружейные выстрела раздались из-под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные
слова, и офицер с солдатами побежал назад.
На первые
два вопроса немец, плохо понимавший по-французски, назвал свой полк и своего начальника; но на последний вопрос он, не поняв его, вставляя ломаные французские
слова в немецкую речь, отвечал, что он квартиргер полка, и что ему велено от начальника занимать все дома под ряд.
— И то, дядюшка. Позавчера набежали мы, так куда те, до себя не допущают. Живо ружья покидали. На коленки. Пардон — говорит. Так, только пример один. — Сказывали самого Полиона-то Платов
два раза брал.
Слова не знает. — Возьмет-возьмет: вот на те,
в руках прикинется птицей, улетит да и улетит. И убить тоже нет положенья.
И эти простые
слова, взгляд и выражение лица, сопровождавшие их,
в продолжение
двух месяцев составляли предмет неистощимых воспоминаний, объяснений и счастливых мечтаний Пьера. «Я очень буду ждать вас… Да, да, как она сказала? Да, я очень буду ждать вас. Ах, как я счастлив! Чтò ж это такое, как я счастлив!» — говорил себе Пьер.
И вдруг она вспомнила все те муки ожидания, которые она перечувствовала
в последние
две недели: сияющая на ее лице радость скрылась; она нахмурилась, и поток упреков и злых
слов излился на Пьера.
Неточные совпадения
Сажают прямо против Тани, // И, утренней луны бледней // И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно //
В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий
двух друзей // Не слышит, слезы из очей // Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка
в обморок упасть; // Но воля и рассудка власть // Превозмогли. Она
два слова // Сквозь зубы молвила тишком // И усидела за столом.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга
слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не
в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, //
Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И
в сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том
два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего
два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение того времени, как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Мне хочется, чтобы он был совершенным зверем!» Пошли смотреть пруд,
в котором, по
словам Ноздрева, водилась рыба такой величины, что
два человека с трудом вытаскивали штуку,
в чем, однако ж, родственник не преминул усомниться.