Неточные совпадения
Так же как на лицах
толпы, которую на площади видел Петя, на всех этих лицах была поразительна
черта противоположности: между общим ожиданием чего-то торжественного, и между обыкновенным, вчерашним — бостонною партией, Петрушкой-поваром, здоровьем Зинаиды Дмитриевны и т. п.
— Marchez, sacré nom… Filez… trente mille diables… [Иди! иди!
Черти! Дьяволы!..] — послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками
толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.
Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя
толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но, когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни
чертой мела на воротах.
Неточные совпадения
Рассказы и болтовня среди собравшейся
толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая
черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин.
— В спину тебе шило! — кричала с бранью
толпа. — Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К
черту в мешок пьяницу Шила!
Им опять перегородила дорогу целая
толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку
чертом и вскинувши руками.
— Кирдягу! Кирдягу! — кричала
толпа. — Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К
черту с Шилом! Кирдягу!
Гоголь и Достоевский давали весьма обильное количество фактов, химически сродных основной
черте характера Самгина, — он это хорошо чувствовал, и это тоже было приятно. Уродливость быта и капризная разнузданность психики объясняли Самгину его раздор с действительностью, а мучительные поиски героями Достоевского непоколебимой истины и внутренней свободы, снова приподнимая его, выводили в сторону из
толпы обыкновенных людей, сближая его с беспокойными героями Достоевского.