Неточные совпадения
Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку
врагу, не в силах умереть жаля его, — остальные,
мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз.
Неточные совпадения
— И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно,
враг попутал. Да, благо, подле чужой межи оказалось; а только, что греха таить, на нашей земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока можно было, да караул приставил и своим заказал: молчать, говорю. А становому на всякий случай объяснил: вот какие порядки, говорю; да чайком его, да благодарность… Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее; а ведь
мертвое тело, что двести рублев — как калач.
Теперь я люблю воспоминание об этом городишке, как любят порой память старого
врага. Но, боже мой, как я возненавидел к концу своего пребывания эту затягивающую, как прудовой ил, лишенную живых впечатлений будничную жизнь, высасывавшую энергию, гасившую порывы юного ума своей безответностью на все живые запросы, погружавшую воображение в бесплодно — романтическое ленивое созерцание
мертвого прошлого.
Враги видели, что что-то непонятное творилось в грозном Севастополе. Взрывы эти и
мертвое молчание на бастионах заставляли их содрогаться; но они не смели верить еще под влиянием сильного, спокойного отпора дня, чтоб исчез их непоколебимый
враг, и, молча, не шевелясь, с трепетом, ожидали конца мрачной ночи.
„За что?“ — с безумною тоскою // Меня спросил твой гордый взор, // Когда внезапно над тобою // Постыдной грянул клеветою //
Врагов суровый приговор. // За то, что жизни их оковы // С себя ты сбросила, кляня. // За то, за что не любят совы // Сиянья радостного дня, // За то, что ты с душою чистой // Живешь меж
мертвых и слепцов, // За то, что ты цветок душистый // В венке искусственных цветов!
Человек, верующий в бога-Христа, паки грядущего со славою судить и казнить живых и
мертвых, не может верить в Христа, повелевающего подставлять щеку обидчику, не судить, прощать и любить
врагов; человек, верующий в боговдохновенность ветхого завета и святость Давида, завещающего на смертном одре убийство старика, оскорбившего его и которого он сам не мог убить, так как был связан клятвой (3-я кн.