— О, и очень! Мой брат знает его; он не раз обедал у него, у теперешнего императора, в Париже и говорил мне, что он не видал более утонченного и хитрого дипломата: знаете, соединение французской ловкости и итальянского актерства! Вы знаете его анекдоты с графом Марко́вым? Только один граф Марко́в умел с ним обращаться. Вы
знаете историю платка? Это прелесть!
Неточные совпадения
— Должно быть, мне прежде тебя умереть.
Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь вот ломбардный билет и письмо: это премия тому, кто напишет
историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.
Они боялись, тщеславились, радовались, негодовали, рассуждали, полагая, что они
знают то, что они делают, и что делают для себя, а все были непроизвольными орудиями
истории и производили скрытую от них, но понятную для нас работу.
Выпитое ли вино или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не
знает и не
узнает никого из действующих лиц его
истории или всё вместе, развязало язык Пьеру.
Пьер
знал эту
историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту
историю и всегда с особенным радостным чувством. Но как ни хорошо
знал Пьер эту
историю, он теперь прислушался к ней, как к чему-то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру.
История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.
Новая наука
истории, отвечая на эти вопросы, говорит: вы хотите
знать, чтò значит это движение; отчего оно произошло и какая сила произвела эти события? Слушайте.
Понятие это есть единственная ручка, посредством которой можно владеть матерьялом
истории при теперешнем ее изложении, и тот, кто отломил бы эту ручку, как то сделал Бокль, не
узнав другого приема обращения с историческим материалом, тот только лишил бы себя последней возможности обращаться с ним.
История культуры объяснит нам побуждения и условия жизни и мысли писателя или реформатора. Мы
узнаем, что Лютер имел вспыльчивый характер и говорил такие-то речи:
узнаем, что Руссо был недоверчив и писал такие-то книжки; но не
узнаем мы, отчего после реформации резались народы и отчего, во время французской революции, люди казнили друг друга.
Точно так же в
истории, то, чтò известно нам, мы называем законами необходимости; то, чтò неизвестно, — свободой. Свобода для
истории есть только выражение неизвестного остатка от того, чтò мы
знаем о законах жизни человека.
Так хорошо и верно видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков, так видел ясно недостатки и ошибки всех, так хорошо
знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего человека.
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я
знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
Вера сообщала, бывало, своей подруге мелочной календарь вседневной своей жизни, событий, ощущений, впечатлений, даже чувств, доверила и о своих отношениях к Марку, но скрыла от нее катастрофу, сказав только, что все кончено, что они разошлись навсегда — и только. Жена священника не
знала истории обрыва до конца и приписала болезнь Веры отчаянию разлуки.
Неточные совпадения
Все присутствующие изъявили желание
узнать эту
историю, или, как выразился почтмейстер, презанимательную для писателя в некотором роде целую поэму, и он начал так:
— Ах, боже мой, какие интересные новости я
узнаю от вас! Я бы никак не могла предполагать, чтобы и Ноздрев был замешан в эту
историю!
Знаю,
знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю
историю твою расскажу: учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом.
Так как он первый вынес
историю о мертвых душах и был, как говорится, в каких-то тесных отношениях с Чичиковым, стало быть, без сомнения,
знает кое-что из обстоятельств его жизни, то попробовать еще, что скажет Ноздрев.
Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы
знаем заранее, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы
знаем почти все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая
история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку.