Неточные совпадения
Я прожил на свете 55 лет и, за исключением 14 или 15 детских, 35 лет я прожил нигилистом в настоящем значении этого
слова,
то есть не социалистом и революционером, как обыкновенно понимают это
слово, а нигилистом в смысле отсутствия всякой веры.
Во всем этом я был совершенно подобен разбойнику, но различие мое от разбойника было в
том, что он умирал уже, а я еще жил. Разбойник мог поверить
тому, что спасение его будет там, за гробом, а я не мог поверить этому, потому что кроме жизни за гробом мне предстояла еще и жизнь здесь. А я не понимал этой жизни. Она мне казалась ужасна. И вдруг я услыхал
слова Христа, понял их, и жизнь и смерть перестали мне казаться злом, и, вместо отчаяния, я испытал радость и счастье жизни, не нарушимые смертью.
Учение Христа о смирении, неосуждении, прощении обид, о самоотвержении и любви на
словах возвеличивалось церковью, и вместе с
тем одобрялось на деле
то, что было несовместимо с этим учением.
И только изверившись одинаково и во все толкования ученой критики, и во все толкования ученого богословия, и откинув их все, по
слову Христа: если не примете меня, как дети, не войдете в царствие божие…, я понял вдруг
то, чего не понимал прежде.
Прежде я говорил это себе, предполагая, что Христос этими
словами восхваляет страдания и лишения и, восхваляя их, говорит преувеличенно и потому неточно и неясно; но теперь, когда я понял
слова о непротивлении злу, мне ясно стало, что Христос ничего не преувеличивает и не требует никаких страданий для страданий, а только очень определенно и ясно говорит
то, что говорит.
А между
тем, ни верующие, ни неверующие не понимают такого простого, ясного значения
слов Христа.
Когда я понял, что
слова: не противься злу, значат: не противься злу, всё мое прежнее представление о смысле учения Христа вдруг изменилось, и я ужаснулся перед
тем не
то что непониманием, а каким-то странным пониманием учения, в котором я находился до сих пор.
Теперь, поняв прямой смысл учения, я вижу ясно
то странное противоречие с самим собой, в котором я находился. Признав Христа богом и учение его божественным и вместе с
тем устроив свою жизнь противно этому учению, что же оставалось, как не признавать учение неисполнимым? На
словах я признал учение Христа священным, на деле я исповедывал совсем не христианское учение и признавал и поклонялся учреждениям не христианским, со всех сторон обнимающим мою жизнь.
Мне так несомненно казалось священным, не нарушающим закона бога учреждение судов, в которых я участвовал и которые ограждали мою собственность и безопасность, что никогда и в голову не приходило, чтобы это изречение могло значить что-нибудь другое, как не
то, чтобы на
словах не осуждать ближнего.
Только когда я понял в прямом значении
слова о непротивлении злу, только тогда мне представился вопрос о
том, как относится Христос ко всем этим судам и департаментам.
У Луки, гл. VI, с 37 по 49,
слова эти сказаны тотчас после учения о непротивлении злу и о воздаянии добром за зло. Тотчас после
слов: «будьте милосерды, как отец ваш на небе», сказано: «не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не будете осуждены». Не значит ли это, кроме осуждения ближнего, и
то, чтобы не учреждать судов и не судить в них ближних? спросил я себя теперь. И стоило мне только поставить себе этот вопрос, чтобы и сердце и здравый смысл тотчас же ответили мне утвердительно.
Я так был уверен, что
слова эти не могут значить ничего другого, как только запрещение злословия, что не понимал
того страшного кощунства, которое я делал, говоря это.
Я до
того дошел, что, уверившись в
том, что ясные
слова эти значат не
то, что значат, в шутку говорил их в их настоящем значении.
Расскажу подробно, как уничтожилось во мне всякое сомнение о
том, что
слова эти не могут быть понимаемы иначе, как в
том смысле, что Христос запрещает всяческие человеческие учреждения судов, и
словами этими ничего не мог сказать другого.
Но, может быть по
той связи, в которой находятся с другими
слова: не судите и не осуждайте, видно, что в этом месте Христос, говоря: не судите, не думал о судах человеческих?
Кроме
того, по Луке, он говорит не только: не судите, но — не судите и не осуждайте. Для чего-нибудь да прибавлено же это
слово, имеющее почти
то же значение. Прибавка этого
слова может иметь только одну цель: выяснение значения, в котором должно пониматься первое
слово.
Если бы он хотел сказать: не осуждайте ближнего,
то он прибавил бы это
слово, но он прибавляет
слово, переводимое по-русски — не осуждайте. И после этого говорит: и не будете осуждены, всем прощайте, и будете прощены.
(Последние
слова — милость торжествует над судом — переводились, и часто, так: милость превозносится на суде, и переводились так в
том смысле, что суд христианский может быть, но что он должен быть милостив.)
Всё несомненно подтверждало мое убеждение, что
слова — не судите и не осуждайте — значат не судите в судах; но толкование о
том, что будто это значит: не злословьте ближнего, до такой степени общепринято и до такой степени смело и самоуверенно суды процветают во всех христианских государствах, опираясь даже на церковь, что я долго сомневался в справедливости моего понимания.
— Должны же быть
те основания, по которым
слова эти понимаются как злословие и должны же быть основания, на которых учреждаются христианские суды.
И так как
слова эти принято понимать только как осуждение на
словах ближнего,
то является затруднение: как не осуждать? Зло нельзя не осуждать. И потому все толкования вертятся на
том, что можно и что нельзя осуждать. Говорится о
том, что для служителей церкви это нельзя понимать как запрещение судить, что сами апостолы судили (Златоуст и Феофилакт). Говорится о
том, что, вероятно, этим
словом Христос указывает на иудеев, которые обвиняли ближних в малых грехах, а сами делали большие.
Но нигде ни
слова не говорится о человеческих учреждениях, судах, о
том, в каком отношении находятся суды эти к этому запрещению осуждать. Запрещает ли их Христос, или допускает? На этот естественный вопрос нет никакого ответа, как будто уже слишком очевидно
то, что как скоро христианин сел на судейское место,
то тогда он не только может осуждать ближнего, но и казнить его.
Но почему
слова эти, противно всему учению Христа, понимаются так узко, что в запрещении судить не входит запрещение судов, почему предполагается, что Христос, запрещая осуждение ближнего, невольно сорвавшееся с языка, как дурное дело, такое же осуждение, совершаемое сознательно и связанное с причинением насилия над осужденным, не считает дурным делом и не запрещает, — на это нет ответа; и ни малейшего намека о
том, чтобы можно было под осуждением разуметь и
то осуждение, которое происходит на судах и от которого страдают миллионы.
Мало
того, по случаю этих
слов: не судите и не осуждайте, этот-то самый жестокий прием судейского осуждения старательно обходится и даже выгораживается.
Заметив это, я уже усомнился в искренности этих толкований и обратился к самому переводу
слов: судите и осуждайтек
тому, с чего следовало бы начать.
Справляюсь с общим лексиконом и нахожу, что
слово κρίνω имеет много различных значений, и в
том числе весьма употребительное значение — приговаривать по суду, казнить даже, но никогда не имеет значения злословить.
Справляюсь о
слове καταδικάζω, присоединенном к
слову κρίνω имеющему много значений, очевидно для
того, чтобы определить
то значение, в котором именно понимается писателем первое
слово.
Слово осудили,
то самое
слово καταδικάζω, употреблено по отношению к Христу, которого засудили.
Слово бога, в которое я верю, говорит
то же.
И я читаю всё учение, читаю эти
слова: не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не будете осуждены, прощайте, и будете прощены, признаю, что это
слово бога, и говорю, что это значит
то, что не надо заниматься сплетнями и злословием, и продолжаю считать суды христианским учреждением и себя судьей и христианином.
Все на самые различные лады понимают учение Христа, но только не в
том прямом простом смысле, который неизбежно вытекает из его
слов.
А так как учение Христа отрицает всю эту жизнь,
то из учения Христа не берется ничего, кроме
слов.
Житель пропустит мимо ушей
слова о
том, что дом дурен и надо его перестроить, и будет с притворным уважением слушать
слова строителя о дальнейших распоряжениях и размещении в доме.
Если бы я просто относился к учению Христа, без
той богословской теории, которая с молоком матери была всосана мною, я бы просто понял простой смысл
слов Христа.
Как происходит это восполнение, как разрешаются
те противоречия, которые бросаются в глаза в самом Евангелии и в этих стихах 17—20 и в
словах: «ая говорю», я никогда не давал себе ясного отчета.
Я выражаю
ту же мысль другими
словами только для
того, чтобы оторвать мысль от обычного ложного понимания. Не будьэтого ложного понимания,
то нельзя точнее и лучше выразить эту мысль, чем как она выражена в этих стихах.
Толкование, что Христос не отрицает закон, основано на
том, что
слову закон в этом месте, благодаря сравнению с иотою писанного закона, без всякого основания и противно смыслу
слов, приписано значение писанного закона, — вместо закона вечного.
Если бы Христос говорил о законе писанном,
то он и в следующем стихе, составляющем продолжение мысли, употребил бы
слово: «закон и пророки», а не
слово закон без прибавления, как оно стоит в этом стихе.
Стало быть, ясно, что здесь противополагается закон вечный закону писанному [Мало этого, как бы для
того, чтобы уж не было никакого сомнения о
том, про какой закон он говорит, он тотчас же в связи с этим приводит пример, самый резкий пример отрицания закона Моисеева — законом вечным,
тем, из которого не может выпасть ни одна черточка; он, приводя самое резкое противоречие закону Моисея, которое есть в Евангелии, говорит (Лука XVI, 18): «всякий, кто отпускает жену и женится на другой, прелюбодействует», т. е. в писанном законе позволено разводиться, а по вечному — это грех.] и что точно
то же противоположение делается и в контексте Матфея, где закон вечный определяется
словами: закон или пророки.
Замечательна история текста стихов 17 и 18 по вариантам. В большинстве списков стоит только
слово «закон» без прибавления «пророки». При таком чтении уже не может быть перетолкования о
том, что это значит закон писанный. В других же списках, в Тишендорфовском и в каноническом, стоит прибавка — «пророки», но не с союзом «и», а с союзом «или», закон или пророки, что точно так же исключает смысл вечного закона.
В некоторых же списках, не принятых церковью, стоит прибавка: «пророки» с союзом «и», а не «или»; и в
тех же списках при повторении
слова закон прибавляется опять: «и пророки». Так что смысл всему изречению при этой переделке придается такой, что Христос говорит только о писанном законе.
Эти варианты дают историю толкований этого места. Смысл один ясный
тот, что Христос, так же как и по Луке, говорит о законе вечном: но в числе списателей Евангелий находятся такие, которым желательно признать обязательность писанного закона Моисеева, и эти списатели присоединяют к
слову закон прибавку — «и пророки» — и изменяют смысл.
Чтобы вполне убедиться в
том, что в этих стихах Христос говорит только о вечном законе, стоит вникнуть в значение
того слова, которое подало повод лжетолкованиям. По-русски — закон, по-гречески — νόμος, по-еврейски — тора, как по-русски, по-гречески и по-еврейски имеют два главные значения: одно — самый закон без отношения к его выражению. Другое понятие есть писанное выражение
того, что известные люди считают законом. Различие этих двух значений существует и во всех языках.
И
то же
слово — закон, тора, у Ездры в первый раз и в позднейшее время, во время Талмуда, стало употребляться в смысле написанных пяти книг Моисея, над которыми и пишется общее заглавие — тора, так же как у нас употребляется
слово Библия; но с
тем различием, что у нас есть
слово, чтобы различать между понятиями — Библии и закона бога, а у евреев одно и
то же
слово означает оба понятия.
И потому Христос, употребляя
слово закон — «тора», употребляет его,
то утверждая его, как Исаия и другие пророки, в смысле закона бога, который вечен,
то отрицая его в смысле писанного закона пяти книг. Но для различия, когда он, отрицая его, употребляет это
слово в смысле писанного закона, он прибавляет всегда
слово: «и пророки», или
слово: «ваш», присоединяя его к
слову закон.
Когда он говорит: «не делай
того другому, что не хочешь, чтобы тебе делали, в этом одном — весь закон и пророки», он говорит о писанном законе, он говорит, что весь писанный закон может быть сведен к одному этому выражению вечного закона, и этими
словами упраздняет писанный закон.
Когда он говорит (Иоан. VII, 19): «не дал ли вам Моисей закона, и никто не исполняет его»; или (Иоан. VIII, 17): «не сказано ли в законе вашем»; или: «
слово, написанное в законе их» (Иоан. XV, 25), — он говорит о писанном законе, о
том законе, который он отрицает, о
том законе, который его самого присуждает к смерти (Иоан. XIX, 7).
Пусть
те, которые толкуют
слова Христа так, что он утверждал весь закон Моисея, пусть они объяснят себе: кого же во всю свою деятельность обличал Христос, против кого восставал, называя их фарисеями, законниками, книжниками?
Всякий пророк — учитель веры, открывая людям закон бога, всегда встречает между людьми уже
то, что эти люди считают законом бога, и не может избежать двоякого употребления
слова закон, означающего
то, что эти люди считают ложно законом бога ваш закон, и
то, что есть истинный, вечный закон бога.
Но мало
того, что не может избежать двоякого употребления этого
слова, проповедник часто не хочет избежать его и умышленно соединяет оба понятия, указывая на
то, что в
том ложном в его совокупности законе, который исповедуют
те, которых он обращает, что и в этом законе есть истины вечные.