Неточные совпадения
Всё это произошло оттого, что я понял учение Христа не
так,
как я понимал его прежде.
Я
так же,
как разбойник на кресте, поверил учению Христа и спасся. И это не далекое сравнение, а самое близкое выражение того душевного состояния отчаяния и ужаса перед жизнью и смертью, в котором я находился прежде, и того состояния спокойствия и счастия, в котором я нахожусь теперь.
Я,
как разбойник, знал, что жил и живу скверно, видел, что большинство людей вокруг меня живет
так же. Я
так же,
как разбойник, знал, что я несчастлив и страдаю и что вокруг меня люди также несчастливы и страдают, и не видал никакого выхода, кроме смерти, из этого положения. Я
так же,
как разбойник к кресту, был пригвожден какой-то силой к этой жизни страданий и зла. И
как разбойника ожидал страшный мрак смерти после бессмысленных страданий и зла жизни,
так и меня ожидало то же.
Но чем дальше я продолжал жить, покоряясь учению церкви, тем заметнее становилось мне, что эта особенность учения церкви не
так безразлична,
как она мне показалась сначала.
Нигде, кроме
как. в этом месте, Христос не говорит с
такою торжественностью, нигде он не дает
так много нравственных, ясных, понятных, прямо отзывающихся в сердце каждого правил, нигде он не говорит к большей толпе всяких простых людей.
И когда я понял эти слова
так,
как они сказаны,
так сейчас же всё, что было темно, стало ясно, и что казалось преувеличенно, стало вполне точно.
Точно
так же,
как отец, отправляющий своего сына в далекое путешествие, не приказывает сыну — недосыпать ночей, недоедать, мокнуть и зябнуть, если он скажет ему: «ты иди дорогой, и если придется тебе и мокнуть и зябнуть, ты все-таки иди».
И мне стало удивительно,
как мог я
так навыворот понимать ясные, определенные слова.
Всё слилось в одно целое и несомненно подтверждало одно другое,
как куски разбитой статуи, составленные
так,
как они должны быть.
Он сказал
так ясно и просто,
как нельзя сказать яснее.
Как же я говорил, что правило жизни, выраженное им просто и ясно для всех,
так трудно исполнять, что даже невозможно без сверхъестественной помощи?
Как же это я говорил, что то, что бог велел исполнять, то, исполнение чего он
так точно определил, и сказал, что исполнять это легко, то, что он сам исполнил
как человек и что исполняли первые последователи его;
как же это я говорил, что исполнять это
так трудно, что даже невозможно без сверхъестественной помощи?
Мне
так несомненно казалось священным, не нарушающим закона бога учреждение судов, в которых я участвовал и которые ограждали мою собственность и безопасность, что никогда и в голову не приходило, чтобы это изречение могло значить что-нибудь другое,
как не то, чтобы на словах не осуждать ближнего.
Чтобы показать,
как я далек был от
такого понимания, признаюсь в стыдной глупости.
Я
так был уверен, что слова эти не могут значить ничего другого,
как только запрещение злословия, что не понимал того страшного кощунства, которое я делал, говоря это.
Ученик станет
такой же,
как учитель.
Такое отношение к судам я нахожу в посланиях апостолов, в жизни же их,
как мы все знаем, суды человеческие представлялись им тем злом и соблазном, которые надо сносить с твердостью и преданностью воле божией.
Вижу, что слова Христа: не судите и не осуждайте, были поняты его первыми учениками
так же,
как я их понял теперь, в их прямом смысле: не судите в судах — не участвуйте в них.
И
так как слова эти принято понимать только
как осуждение на словах ближнего, то является затруднение:
как не осуждать? Зло нельзя не осуждать. И потому все толкования вертятся на том, что можно и что нельзя осуждать. Говорится о том, что для служителей церкви это нельзя понимать
как запрещение судить, что сами апостолы судили (Златоуст и Феофилакт). Говорится о том, что, вероятно, этим словом Христос указывает на иудеев, которые обвиняли ближних в малых грехах, а сами делали большие.
Но почему слова эти, противно всему учению Христа, понимаются
так узко, что в запрещении судить не входит запрещение судов, почему предполагается, что Христос, запрещая осуждение ближнего, невольно сорвавшееся с языка,
как дурное дело,
такое же осуждение, совершаемое сознательно и связанное с причинением насилия над осужденным, не считает дурным делом и не запрещает, — на это нет ответа; и ни малейшего намека о том, чтобы можно было под осуждением разуметь и то осуждение, которое происходит на судах и от которого страдают миллионы.
Справляюсь,
как переводятся в Евангелиях слова κρίνω и καταδικάζω на разные языки, и нахожу, что в Вульгате слово осуждать переведено condamnare;
так же и по-французски; по-славянски — осуждать; у Лютера переведено verdammen — проклинать.
А
так как учение Христа отрицает всю эту жизнь, то из учения Христа не берется ничего, кроме слов.
Наименьшее, что можно требовать от людей, судящих о чьем-нибудь учении, это то, чтобы судили об учении учителя
так,
как он сам понимал его.
А он понимал свое учение не
как какой-то далекий идеал человечества, исполнение которого невозможно, не
как мечтательные поэтические фантазии, которыми он пленял простодушных жителей Галилеи; он понимал свое учение
как дело,
такое дело, которое спасет человечество, и он не мечтал на кресте, а кричал и умер за свое учение.
Как огонь не тушит огня,
так зло не может потушить зла.
То, что это
так, есть в мире души человека
такой же непреложный закон,
как закон Галилея, но более непреложный, более ясный и полный.
Но
как ни странно это было, это было
так: учение Христа о непротивлении злу восстало предо мной,
как что-то совершенно новое, о чем я не имел ни малейшего понятия.
Эти варианты дают историю толкований этого места. Смысл один ясный тот, что Христос,
так же
как и по Луке, говорит о законе вечном: но в числе списателей Евангелий находятся
такие, которым желательно признать обязательность писанного закона Моисеева, и эти списатели присоединяют к слову закон прибавку — «и пророки» — и изменяют смысл.
И то же слово — закон, тора, у Ездры в первый раз и в позднейшее время, во время Талмуда, стало употребляться в смысле написанных пяти книг Моисея, над которыми и пишется общее заглавие — тора,
так же
как у нас употребляется слово Библия; но с тем различием, что у нас есть слово, чтобы различать между понятиями — Библии и закона бога, а у евреев одно и то же слово означает оба понятия.
Мы
так привыкли к тому, по меньшей мере странному толкованию, что фарисеи и какие-то злые иудеи распяли Христа, что тот простой вопрос о том, где же были те не фарисеи и не злые, а настоящие иудеи, державшие закон, и не приходит нам в голову. Стоит задать себе этот вопрос, чтобы всё стало совершенно ясно. Христос — будь он бог или человек — принес свое учение в мир среди народа, державшегося закона, определявшего всю жизнь людей и называвшегося законом бога.
Как мог отнестись к этому закону Христос?
Ты говоришь, что бог жесток потому, что повелел исторгать око за око; а я скажу, что когда бы он не дал
такого повеления, тогда бы справедливее многие могли бы почесть его
таким,
каким ты его называешь».
Христос
так же,
как и все пророки, берет из того, что люди считают законом бога, то, что есть точно закон бога, берет основы, откидывает всё остальное и с этими основами связывает свое откровение вечного закона.
Так вот отчего после 1880 лет со мной случилась
такая страшная вещь, что мне пришлось открывать смысл учения Христа,
как что-то новое.
И вот, когда я понял закон Христа,
как закон Христа, а не закон Моисея и Христа, и понял то положение этого закона, которое прямо отрицает закон Моисея,
так все Евангелия, вместо прежней неясности, разбросанности, противоречий, слились для меня в одно неразрывное целое, и среди их выделилась сущность всего учения, выраженная в простых, ясных и доступных каждому пяти заповедях Христа (Матф. V, 21 — 48), о которых я ничего не знал до сих пор.
Когда я понял заповедь о непротивлении злу, мне представилось, что стихи эти должны иметь
такое же ясное, приложимое к жизни значение,
как и заповедь о непротивлении злу.
И потом, за что
такая страшная угроза тому, у кого сорвется
такое слабое ругательство,
как рака, т. е. ничтожный?
Мне чувствовалось, что тут происходит
такое же непонимание,
как при словах: не судите: я чувствовал, что
как и в том толковании,
так и здесь из простого, важного, определенного, исполнимого всё переходит в область туманную и безразличную.
Я чувствовал, что Христос не мог
так понимать слова: поди и помирись с ним,
как они толкуются: «помирись в мыслях».
Так вот этого слова Христос не велит говорить ни о
каком человеке.
Так же
как и не велит ни о ком говорить другое слово безумный,
как и рака́, мнимо освобождающее нас от человеческих обязанностей к ближнему.
Значение этих слов представилось мне
такое: человек не должен допускать даже мысли о том, что он может соединяться с другой женщиной, кроме
как с тою, с которой он раз уже соединился, и никогда не может,
как это было по закону Моисея, переменить эту женщину на другую.
Как в первой заповеди против гнева дан совет тушить этот гнев вначале, совет, разъясненный сравнением с человеком, ведомым к судье,
так и здесь Христос говорит, что блуд происходит оттого, что мужчины и женщины смотрят друг на друга
как на предмет похоти.
Ведь выражение
такое же,
как следующее: тот, кто лишит пропитания своего сына, кроме вины жестокости, подает ему повод быть жестоким.
И я спросил себя: да не сказано ли здесь просто то, что тот, кто разводится с женою, кроме того, что сам виновен в распутстве (
так как каждый разводится только, чтобы взять другую), подает повод и жене прелюбодействовать. Если в тексте слово прелюбодеяние выражено
такими словами, что оно может означать и распутство, то смысл ясен.
Они объясняют эти слова
так, что Христос,
как и Моисей, запрещает произносить имя бога всуе.
И, поняв смысл и цель этих объяснений, я понял, что предписание Христа о клятве совсем не
так ничтожно, легко и незначительно,
как оно мне казалось, когда я в числе клятв, запрещенных Христом, не считал государственную присягу.
Он сказал: Я говорю: не клянись вовсе. Выражение это
так же просто, ясно и несомненно,
как слова: не судите и не присуждайте, и
так же мало подвержено перетолкованиям, тем более, что в конце прибавлено, что всё, что потребуется от тебя сверх ответа — да и нет, всё это — от начала зла.
Но я был
так запутан, что я с удивлением долго спрашивал себя: неужели это значит то, что значит?
Как же мы все присягаем на Евангелии? Это не может быть.
Где можно, вставить слово — «напрасно» и на нет свести правило против гнева; где можно,
как самые бессовестные кривосуды,
так перетолковать смысл статьи закона, чтобы выходило обратное: вместо — никогда не разводиться с женою, вышло бы то, что можно разводиться.
Но стоит отнестись к словам Христа только
так,
как мы относимся к словам первого встречного человека, который с нами говорит, т. е. предполагая, что он говорит то, что говорит, чтобы тотчас же устранилась необходимость всяких глубокомысленных соображений.