Неточные совпадения
— Я не во время, кажется, слишком рано, — сказал он, оглянув пустую гостиную. Когда он увидал,
что его ожидания сбылись,
что ничто не мешает ему высказаться, лицо его
сделалось мрачно.
— Да нет, Маша, Константин Дмитрич говорит,
что он не может верить, — сказала Кити, краснея за Левина, и Левин понял это и, еще более раздражившись, хотел отвечать, но Вронский со своею открытою веселою улыбкой сейчас же пришел на помощь разговору, угрожавшему
сделаться неприятным.
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно за то я люблю Щербацких,
что сам лучше
делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
— О! как хорошо ваше время, — продолжала Анна. — Помню и знаю этот голубой туман, в роде того,
что на горах в Швейцарии. Этот туман, который покрывает всё в блаженное то время, когда вот-вот кончится детство, и из этого огромного круга, счастливого, веселого,
делается путь всё уже и уже, и весело и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется и светлая и прекрасная…. Кто не прошел через это?
Когда ее взгляд встретился теперь с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей казалось,
что он насквозь видит ее и понимает всё то нехорошее,
что в ней
делается.
Кити замялась; она хотела далее сказать,
что с тех пор, как с ней
сделалась эта перемена, Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен и
что она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных.
— Тут-то самое интересное. Оказывается,
что это счастливая чета титулярного советника и титулярной советницы. Титулярный советник подает жалобу, и я
делаюсь примирителем, и каким!… Уверяю вас, Талейран ничто в сравнении со мной.
— И мне то же говорит муж, но я не верю, — сказала княгиня Мягкая. — Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то,
что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это… Не правда ли, как всё ясно
делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила,
что я сама глупа, не видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно стало, не правда ли?
— Ты ведь не признаешь, чтобы можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, — по твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, — сказал он, поняв по своему вопрос Левина.
Что ж делать, я так сотворен. И право, так мало
делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия…
Чувствуя,
что он вместе с другими скачущими составляет центр, на который устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он обыкновенно
делался медлителен и спокоен в движениях, подошел к своей лошади.
Алексей Александрович думал и говорил,
что ни в какой год у него не было столько служебного дела, как в нынешний; но он не сознавал того,
что он сам выдумывал себе в нынешнем году дела,
что это было одно из средств не открывать того ящика, где лежали чувства к жене и семье и мысли о них и которые
делались тем страшнее,
чем дольше они там лежали.
— А знаешь, я о тебе думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на
что не похоже,
что у вас
делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо,
что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, всё пойдет Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая
делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты.
— Тем более,
что я не могу пробыть у вас долго, мне необходимо к старой Вреде. Я уже сто лет обещала, — сказала Анна, для которой ложь, чуждая ее природе,
сделалась не только проста и естественна в обществе, но даже доставляла удовольствие.
Всё это
делалось не потому,
что кто-нибудь желал зла Левину или его хозяйству; напротив, он знал,
что его любили, считали простым барином (
что есть высшая похвала); но
делалось это только потому,
что хотелось весело и беззаботно работать, и интересы его были им не только чужды и непонятны, но фатально противоположны их самым справедливым интересам.
Левин уже давно сделал замечание,
что, когда с людьми бывает неловко от их излишней уступчивости, покорности, то очень скоро
сделается невыносимо от их излишней требовательности и придирчивости. Он чувствовал,
что это случится и с братом. И, действительно, кротости брата Николая хватило не надолго. Он с другого же утра стал раздражителен и старательно придирался к брату, затрогивая его за самые больные места.
— Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то всё
делается ничтожно. Когда поймешь,
что нынче-завтра умрешь, и ничего не останется, то так всё ничтожно! И я считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведицу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только не думать о смерти.
Он думал,
что его сватовство не будет иметь ничего похожего на другие,
что обычные условия сватовства испортят его особенное счастье; но кончилось тем,
что он делал то же,
что другие, и счастье его от этого только увеличивалось и
делалось более и более особенным, не имевшим и не имеющим ничего подобного.
К этому удовольствию примешивалось еще и то,
что ему пришла мысль,
что, когда это дело
сделается, он жене и близким знакомым будет задавать вопрос: «какая разница между мною и Государем?
Левин продолжал находиться всё в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось,
что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и
что думать и заботиться теперь ему ни о
чем не нужно,
что всё
делается и
сделается для него другими.
Это новое не могло быть не страшно по своей неизвестности; но страшно или не страшно, — оно уже совершилось еще шесть недель тому назад в ее душе; теперь же только освящалось то,
что давно уже
сделалось в ее душе.
— Непременно ты возьми эту комнатку, — сказала она Вронскому по-русски и говоря ему ты, так как она уже поняла,
что Голенищев в их уединении
сделается близким человеком и
что пред ним скрываться не нужно.
Он опять стал садиться, кашлять, стал опять есть, стал говорить и опять перестал говорить о смерти, опять стал выражать надежду на выздоровление и
сделался еще раздражительнее и мрачнее,
чем прежде.
Можно просидеть несколько часов, поджав ноги в одном и том же положении, если знаешь,
что ничто не помешает переменить положение; но если человек знает,
что он должен сидеть так с поджатыми ногами, то
сделаются судороги, ноги будут дергаться и тискаться в то место, куда бы он хотел вытянуть их.
Он не мог сказать ей это. «Но как она может не понимать этого, и
что в ней
делается?» говорил он себе. Он чувствовал, как в одно и то же время уважение его к ней уменьшалось и увеличивалось сознание ее красоты.
Левин вызвался заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив,
что это
делается не так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь и стараясь не оскорбить Левина, решительно высказала ему,
что надо проходить по книге так, как учитель, и
что она лучше будет опять сама это делать.
Кити видела,
что с мужем что-то
сделалось. Она хотела улучить минутку поговорить с ним наедине, но он поспешил уйти от нее, сказав,
что ему нужно в контору. Давно уже ему хозяйственные дела не казались так важны, как нынче. «Им там всё праздник — думал он, — а тут дела не праздничные, которые не ждут и без которых жить нельзя».
Княгиня начала говорить ему, но он не слушал ее. Хотя разговор с княгиней и расстраивал его, он
сделался мрачен не от этого разговора, но от того,
что он видел у самовара.
— Но ты что-то расстроен? Ты зачем пришел? — спросила Долли. —
Что там
делается?
Несмотря на всё это, к концу этого дня все, за исключением княгини, не прощавшей этот поступок Левину,
сделались необыкновенно оживлены и веселы, точно дети после наказанья или большие после тяжелого официального приема, так
что вечером про изгнание Васеньки в отсутствие княгини уже говорилось как про давнишнее событие.
— Ты смотришь на меня, — сказала она, — и думаешь, могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и
что ж! Стыдно признаться; но я… я непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда
сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь,
что всех этих страхов нет. Я проснулась. Я пережила мучительное, страшное и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. — сказала она, с робкою улыбкой вопроса глядя на Долли.
Васенька Весловский, ее муж и даже Свияжский и много людей, которых она знала, никогда не думали об этом и верили на слово тому,
что всякий порядочный хозяин желает дать почувствовать своим гостям, именно,
что всё,
что так хорошо у него устроено, не стоило ему, хозяину, никакого труда, а
сделалось само собой.
И по взгляду Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и как сделал знак головой дворецкому, и как предложил Дарье Александровне выбор между ботвиньей и супом, она поняла,
что всё
делается и поддерживается заботами самого хозяина.
— Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А то не дворянское дело. И дворянское дело наше
делается не здесь, на выборах, а там, в своем углу. Есть тоже свой сословный инстинкт,
что должно или не должно. Вот мужики тоже, посмотрю на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли нанять сколько может. Какая ни будь плохая земля, всё пашет. Тоже без расчета. Прямо в убыток.
— Я не понимаю, — сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку брата, — я не понимаю, как можно быть до такой степени лишенным всякого политического такта. Вот
чего мы, Русские, не имеем. Губернский предводитель — наш противник, ты с ним ami cochon [запанибрата] и просишь его баллотироваться. А граф Вронский… я друга себе из него не сделаю; он звал обедать, я не поеду к нему; но он наш, зачем же делать из него врага? Потом, ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не
делается.
Он чувствовал сам,
что, кроме этого шального господина, женатого на Кити Щербацкой, который à propos de bottes [ни с того, ни с сего] с бешеною злобой наговорил ему кучу ни к
чему нейдущих глупостей, каждый дворянин, с которым он знакомился,
делался его сторонником.
― Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так когда много катают, то
сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и
сделаешься шлюпиком. Да, вот ты смеешься, а наш брат уже смотрит, когда сам в шлюпики попадет. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь, и Левин видел по лицу,
что он собирается рассказать что-то смешное.
Он слушал разговор о вчерашнем обеде в клубе и думал: «
Что теперь
делается с ней, заснула ли?
В среде людей, к которым принадлежал Сергей Иванович, в это время ни о
чем другом не говорили и не писали, как о Славянском вопросе и Сербской войне. Всё то,
что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время,
делалось теперь в пользу Славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды, пиво, трактиры — всё свидетельствовало о сочувствии к Славянам.
Он видел,
что Славянский вопрос
сделался одним из тех модных увлечений, которые всегда, сменяя одно другое, служат обществу предметом занятия; видел и то,
что много было людей с корыстными, тщеславными целями, занимавшихся этим делом.
Скосить и сжать рожь и овес и свезти, докосить луга, передвоить пар, обмолотить семена и посеять озимое — всё это кажется просто и обыкновенно; а чтобы успеть сделать всё это, надо, чтобы от старого до малого все деревенские люди работали не переставая в эти три-четыре недели втрое больше,
чем обыкновенно, питаясь квасом, луком и черным хлебом, молотя и возя снопы по ночам и отдавая сну не более двух-трех часов в сутки. И каждый год это
делается по всей России.
И Левину вспомнилась недавняя сцена с Долли и ее детьми. Дети, оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в рот. Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать им, какого труда стоит большим то,
что они разрушают, и то,
что труд этот
делается для них,
что если они будут бить чашки, то им не из
чего будет пить чай, а если будут разливать молоко, то им нечего будет есть, и они умрут с голоду.