Неточные совпадения
—
Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но
я сама не знаю, чем
я спасу их: тем ли, что увезу
от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
— Как же ты говорил, что никогда больше не наденешь европейского платья? — сказал он, оглядывая его новое, очевидно
от французского портного, платье. — Так!
я вижу: новая фаза.
— Ну, хорошо. Понято, — сказал Степан Аркадьич. — Так видишь ли:
я бы позвал тебя к себе, но жена не совсем здорова. А вот что: если ты хочешь их видеть, они, наверное, нынче в Зоологическом Саду
от четырех до пяти. Кити на коньках катается. Ты поезжай туда, а
я заеду, и вместе куда-нибудь обедать.
— Но что же делать? — виновато сказал Левин. — Это был мой последний опыт. И
я от всей души пытался. Не могу. Неспособен.
Левин прочел написанное странным, родным ему почерком: «Прошу покорно оставить
меня в покое. Это одно, чего
я требую
от своих любезных братцев. Николай Левин».
—
Я?
я недавно,
я вчера… нынче то есть… приехал, — отвечал Левин, не вдруг
от волнения поняв ее вопрос. —
Я хотел к вам ехать, — сказал он и тотчас же, вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. —
Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для
меня вопрос жизни и смерти.
Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем
я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но
я знаю, что ты
меня любишь и понимаешь, и
от этого
я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
— Приеду когда-нибудь, — сказал он. — Да, брат, женщины, — это винт, на котором всё вертится. Вот и мое дело плохо, очень плохо. И всё
от женщин. Ты
мне скажи откровенно, — продолжал он, достав сигару и держась одною рукой зa бокал, — ты
мне дай совет.
—
Я сказал вам, что не знаю, надолго ли
я приехал…. что это
от вас зависит…
— Что это
от вас зависит, — повторил он. —
Я хотел сказать…
я хотел сказать…
Я за этим приехал… что… быть моею женой! — проговорил он, не зная сам, что̀ говорил; но, почувствовав, что самое страшное сказано, остановился и посмотрел на нее.
«То и прелестно, — думал он, возвращаясь
от Щербацких и вынося
от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, — то и прелестно, что ничего не сказано ни
мной, ни ею, но мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала
мне, что любит.
— А
я тебя ждал до двух часов. Куда же ты поехал
от Щербацких?
— Вот как!…
Я думаю, впрочем, что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем,
я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение!
От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только, что у тебя не достало денег, а здесь — твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.
—
Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе
я видела
от нее только ласку и дружбу».
— Долли, голубчик, он говорил
мне, но
я от тебя хочу слышать, скажи
мне всё.
— Да,
я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, — сказала она, — если он чувствует, что
от вины его всё несчастие. Но как же простить, как
мне опять быть его женою после нее?
Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что
я люблю свою прошедшую любовь к нему…
— А
я знаю, отчего вы зовете
меня на бал. Вы ждете много
от этого бала, и вам хочется, чтобы все тут были, все принимали участие.
«Да, что-то есть во
мне противное, отталкивающее,—думал Левин, вышедши
от Щербацких и пешком направляясь к брату.
— Ты его не найдешь.
Я живу совершенно независимо
от него.
—
Я начинаю уставать
от напрасного ломания копий за правду и иногда совсем развинчиваюсь.
— Он всё не хочет давать
мне развода! Ну что же
мне делать? (Он был муж ее.)
Я теперь хочу процесс начинать. Как вы
мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите,
я занята делами!
Я хочу процесс, потому что состояние
мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что
я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и
от этого он хочет пользоваться моим имением.
— Но в пользу поездки за границу
я бы выставил перемену привычек, удаление
от условий, вызывающих воспоминания. И потом матери хочется, — сказал он.
— Она так жалка, бедняжка, так жалка, а ты не чувствуешь, что ей больно
от всякого намека на то, что причиной. Ах! так ошибаться в людях! — сказала княгиня, и по перемене ее тона Долли и князь поняли, что она говорила о Вронском. —
Я не понимаю, как нет законов против таких гадких, неблагородных людей.
— Нет, она ничего не говорила ни про того ни про другого; она слишком горда. Но
я знаю, что всё
от этого…
— Что, что ты хочешь
мне дать почувствовать, что? — говорила Кити быстро. — То, что
я была влюблена в человека, который
меня знать не хотел, и что
я умираю
от любви к нему? И это
мне говорит сестра, которая думает, что… что… что она соболезнует!.. Не хочу
я этих сожалений и притворств!
Она говорила себе: «Нет, теперь
я не могу об этом думать; после, когда
я буду спокойнее». Но это спокойствие для мыслей никогда не наступало; каждый paз, как являлась ей мысль о том, что она сделала, и что с ней будет, и что она должна сделать, на нее находил ужас, и она отгоняла
от себя эти мысли.
— Да,
я не в духе, и знаешь отчего?
От, извини
меня, твоей глупой продажи…
«Разумеется,
я скажу, что Бетси прислала
меня спросить, приедет ли она на скачки. Разумеется, поеду», решил он сам с собой, поднимая голову
от книги. И, живо представив себе счастье увидать ее, он просиял лицом.
Если
я не понимаю,
я виноват, или
я глупый или дурной мальчик», думал ребенок; и
от этого происходило его испытующее, вопросительное, отчасти неприязненное выражение, и робость, и неровность, которые так стесняли Вронского.
— Вообще он скажет со своею государственною манерой и с ясностью и точностью, что он не может отпустить
меня, но примет зависящие
от него меры остановить скандал.
—
Я только хотел передать письмо матушки. Отвечай ей и не расстраивайся пред ездой. Bonne chance, — прибавил он улыбаясь и отошел
от него.
Как бы
я желала это знать и научиться
от нее этому», вглядываясь в это спокойное лицо, думала Кити.
—
Я любила его, и он любил
меня; но его мать не хотела, и он женился на другой. Он теперь живет недалеко
от нас, и
я иногда вижу его. Вы не думали, что у
меня тоже был роман? — сказала она, и в красивом лице ее чуть брезжил тот огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее всю.
— По делом за то, что всё это было притворство, потому что это всё выдуманное, а не
от сердца. Какое
мне дело было до чужого человека? И вот вышло, что
я причиной ссоры и что
я делала то, чего
меня никто не просил. Оттого что всё притворство! притворство! притворство!…
— А знаешь,
я о тебе думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на что не похоже, что у вас делается в уезде, как
мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И
я тебе говорил и говорю: нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился
от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, всё пойдет Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
—
Я не буду судиться.
Я никогда не зарежу, и
мне этого нe нужно. Ну уж! — продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к делу, — наши земские учреждения и всё это — похоже на березки, которые мы натыкали, как в Троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу
я от души поливать и верить в эти березки!
Письмо было
от Облонского. Левин вслух прочел его. Облонский писал из Петербурга: «
Я получил письмо
от Долли, она в Ергушове, и у ней всё не ладится. Съезди, пожалуйста, к ней, помоги советом, ты всё знаешь. Она так рада будет тебя видеть. Она совсем одна, бедная. Теща со всеми еще зa границей».
— Рады, а не дали знать. У
меня брат живет. Уж
я от Стивы получил записочку, что вы тут.
— А знаете, что
я вам скажу, — сказала Дарья Александровна, —
мне ее ужасно, ужасно жалко. Вы страдаете только
от гордости…
— Нет, не приеду. Разумеется,
я не буду избегать Катерины Александровны, но, где могу, постараюсь избавить ее
от неприятности моего присутствия.
«Только при таком решении
я поступаю и сообразно с религией, — сказал он себе, — только при этом решении
я не отвергаю
от себя преступную жену, а даю ей возможность исправления и даже — как ни тяжело это
мне будет — посвящаю часть своих сил на исправление и спасение ее».
Девушка, уже давно прислушивавшаяся у ее двери, вошла сама к ней в комнату. Анна вопросительно взглянула ей в глаза и испуганно покраснела. Девушка извинилась, что вошла, сказав, что ей показалось, что позвонили. Она принесла платье и записку. Записка была
от Бетси. Бетси напоминала ей, что нынче утром к ней съедутся Лиза Меркалова и баронесса Штольц с своими поклонниками, Калужским и стариком Стремовым, на партию крокета. «Приезжайте хоть посмотреть, как изучение нравов.
Я вас жду», кончала она.
Он не верит и в мою любовь к сыну или презирает (как он всегда и подсмеивался), презирает это мое чувство, но он знает, что
я не брошу сына, не могу бросить сына, что без сына не может быть для
меня жизни даже с тем, кого
я люблю, но что, бросив сына и убежав
от него,
я поступлю как самая позорная, гадкая женщина, — это он знает и знает, что
я не в силах буду сделать этого».
— Однако надо написать Алексею, — и Бетси села за стол, написала несколько строк, вложила в конверт. —
Я пишу, чтоб он приехал обедать. У
меня одна дама к обеду остается без мужчины. Посмотрите, убедительно ли? Виновата,
я на минутку вас оставлю. Вы, пожалуйста, запечатайте и отошлите, — сказала она
от двери, — а
мне надо сделать распоряжения.
— Ты всегда после этого точно из бани, — сказал Петрицкий. —
Я от Грицки (так они звали полкового командира), тебя ждут.
— Что сделано, то сделано, и ты знаешь,
я никогда не отрекаюсь
от того, что сделал. И потом
мне прекрасно.
— Нет, — сморщившись
от досады за то, что его подозревают в такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. [Всё это глупости.] Это всегда было и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти людей независимых, как ты и
я.
— Да; но это всё
от него зависит. Теперь
я должна ехать к нему, — сказала она сухо. Ее предчувствие, что всё останется по-старому, — не обмануло ее.
— Должно быть, тот род жизни, который вы избрали, отразился на ваших понятиях.
Я настолько уважаю или презираю и то и другое…
я уважаю прошедшее ваше и презираю настоящее… что
я был далек
от той интерпретации, которую вы дали моим словам.
— Ах нет! — с досадой сказал Левин, — это лечение для
меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован — это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему
от этой беды бедности и необразования помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему
от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому,
от чего он беден.