Неточные совпадения
И,
оставив Клима, она побежала к роялю, а Нехаева, небрежно кивнув головою, подобрала тоненькие ноги и прикрыла их подолом платья. Клим принял
это как приглашение сесть рядом с нею.
Приехав домой, он только что успел раздеться, как явились Лютов и Макаров. Макаров, измятый, расстегнутый, сиял улыбками и осматривал гостиную, точно любимый трактир, где он давно не был. Лютов, весь фланелевый, в ярко-желтых ботинках, был ни с чем несравнимо нелеп. Он сбрил бородку,
оставив реденькие усики кота,
это неприятно обнажило его лицо, теперь оно показалось Климу лицом монгола, толстогубый рот Лютова не по лицу велик, сквозь улыбку, судорожную и кривую, поблескивают мелкие, рыбьи зубы.
— Значит,
оставьте за мной
эту.
И вдруг, взглянув на сына, она отодвинулась от него, замолчала, глядя в зеленую сеть деревьев. А через минуту, поправляя прядь волос, спустившуюся на щеку, поднялась со скамьи и ушла,
оставив сына измятым
этой сценой.
Напевая, Алина ушла, а Клим встал и открыл дверь на террасу, волна свежести и солнечного света хлынула в комнату. Мягкий, но иронический тон Туробоева воскресил в нем не однажды испытанное чувство острой неприязни к
этому человеку с эспаньолкой, каких никто не носит. Самгин понимал, что не в силах спорить с ним, но хотел
оставить последнее слово за собою. Глядя в окно, он сказал...
Она рассказала, что в юности дядя Хрисанф был политически скомпрометирован,
это поссорило его с отцом, богатым помещиком, затем он был корректором, суфлером, а после смерти отца затеял антрепризу в провинции. Разорился и даже сидел в тюрьме за долги. Потом режиссировал в частных театрах, женился на богатой вдове, она умерла,
оставив все имущество Варваре, ее дочери. Теперь дядя Хрисанф живет с падчерицей, преподавая в частной театральной школе декламацию.
— Я — скоро! — обещал Лютов Климу и
оставил его размышлять: как
это Лютов может вдруг трезветь? Неужели он только искусно притворяется пьяным? И зачем, по каким мотивам он общается с революционерами?
И ушла,
оставив его, как всегда, в темноте, в тишине. Нередко бывало так, что она внезапно уходила, как бы испуганная его словами, но на
этот раз ее бегство было особенно обидно, она увлекла за собой, как тень свою, все, что он хотел сказать ей. Соскочив с постели, Клим открыл окно, в комнату ворвался ветер, внес запах пыли, начал сердито перелистывать страницы книги на столе и помог Самгину возмутиться.
Это прозвучало так обиженно, как будто было сказано не ею. Она ушла,
оставив его в пустой, неприбранной комнате, в тишине, почти не нарушаемой робким шорохом дождя. Внезапное решение Лидии уехать, а особенно ее испуг в ответ на вопрос о женитьбе так обескуражили Клима, что он даже не сразу обиделся. И лишь посидев минуту-две в состоянии подавленности, сорвал очки с носа и, до боли крепко пощипывая усы, начал шагать по комнате, возмущенно соображая...
Даже для Федосовой он с трудом находил те большие слова, которыми надеялся рассказать о ней, а когда произносил
эти слова, слышал, что они звучат сухо, тускло. Но все-таки выходило как-то так, что наиболее сильное впечатление на выставке всероссийского труда вызвала у него кривобокая старушка. Ему было неловко вспомнить о надеждах, связанных с молодым человеком, который
оставил в памяти его только виноватую улыбку.
— Весьма любопытно, тетя Лиза, наблюдать, с какой жадностью и ловкостью человеки хватаются за историческую необходимость. С
этой стороны марксизм для многих чрезвычайно приятен. Дескать — эволюция, детерминизм, личность — бессильна. И —
оставьте нас в покое.
«Да, эволюция!
Оставьте меня в покое. Бесплодные мудрствования — как
это? Grübelsucht. Почему я обязан думать о мыслях, людях, событиях, не интересных для меня, почему? Я все время чувствую себя в чужом платье: то слишком широкое, оно сползает с моих плеч, то, узкое, стесняет мой рост».
— Вы были свидетелем безобразия, но — вы не думайте! Я
этого не
оставлю. Хотя он сумасшедший, —
это не оправдание, нет! Елизавета Львовна, почтенная дама, конечно, не должна знать — верно-с? А ему вы скажите, что он получит свое!
Моя мать, очень суеверная, видя в
этом какое-то указание свыше, и уговорила отца
оставить мальчика у нас.
— Так
это было тяжко, так несчастно… Ну, — хорошо, говорю, хорошо, уходите! А утром — сама ушла. Он спал еще,
оставила ему записку. Как в благонравном английском романе. Очень глупо и трогательно.
— Слушай, ужасно неудобно
это… просто даже нехорошо, что отец ничего не
оставил тебе…
Он говорил долго, солидно и с удивлением чувствовал, что обижен завещанием отца. Он не почувствовал
этого, когда Айно сказала, что отец ничего не
оставил ему, а вот теперь — обижен несправедливостью и чем более говорит, тем более едкой становится обида.
«Я не думаю, что Иван Акимович
оставил завещание,
это было бы не в его характере. Но, если б ты захотел — от своего имени и от имени брата — ознакомиться с имущественным положением И. А., Тимофей Степанович рекомендует тебе хорошего адвоката». Дальше следовал адрес известного цивилиста.
— Ужасно много работает,
это у него душевная болезнь, — сказала она, сокрушенно вздохнув. — Он
оставит Лидии очень большое состояние. Пойдем, посидим у меня.
Она как будто начинала бредить. Потом вдруг замолкла.
Это было так странно, точно она вышла из комнаты, и Самгин снова почувствовал холод испуга. Посидев несколько минут, глядя в заостренное лицо ее, послушав дыхание, он удалился в столовую,
оставив дверь открытой.
Гусаров сбрил бородку,
оставив сердитые черные усы, и стал похож на армянина. Он снял крахмаленную рубашку, надел суконную косоворотку, сапоги до колена, заменил шляпу фуражкой, и
это сделало его человеком, который сразу, издали, бросался в глаза. Он уже не проповедовал необходимости слияния партий, социал-демократов называл «седыми», социалистов-революционеров — «серыми», очень гордился своей выдумкой и говорил...
— Угнетающее впечатление
оставил у меня крестьянский бунт.
Это уж большевизм эсеров. Подняли несколько десятков тысяч мужиков, чтоб поставить их на колени. А наши демагоги, боюсь, рабочих на колени поставят. Мы вот спорим, а тут какой-то тюремный поп действует. Плохо, брат…
— Ты меня
оставь, как я есть.
Это ничего, что я картуз потерял.
—
Оставь меня в покое, — строго сказал Самгин и быстро пошел в спальню за бельем для постели себе; ему удалось сделать
это, не столкнувшись с женой, а утром Анфимьевна, вздыхая, сообщила ему...
— Нет, — резко сказала она. — То есть — да, сочувствовала, когда не видела ее революционного смысла. Выселить зажиточных из деревни —
это значит обессилить деревню и
оставить хуторян такими же беззащитными, как помещиков. — Откинулась на спинку кресла и, сняв очки, укоризненно покачала головою, глядя на Самгина темными глазами в кружках воспаленных век.
—
Оставь, — сказала Марина, махнув на него рукой. —
Оставь — и забудь
это. — Затем, покачивая головою, она продолжала тихо и задумчиво...
— Фельдшера, доктора, — приказал он. —
Этого оставить здесь, в башне. Спросит бумаги, чернил — дать.
— По закону мы обязаны известить полицию, так как все может быть, а больная
оставила имущество. Но мы, извините, справились, установили, что вы законный супруг, то будто бы все в порядке. Однако для твердости вам следовало бы подарить помощнику пристава рублей пятьдесят… Чтобы не беспокоили, они
это любят. И притом — напуганы, — время ненадежное…
Неточные совпадения
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь!
Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и
эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и
эти бог знает какие слухи — все
это оставило заметные следы в их лицах, и фраки на многих сделались заметно просторней.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки
это — детей, дела;
оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Собакевич,
оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот
это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— Но что скажут они сами, если
оставлю? Ведь есть из них, которые после
этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…