Неточные совпадения
—
Не говори этого, Долли. Я ничего
не сделала и
не могла сделать. Я часто удивляюсь, зачем люди сговорились портить меня. Что я сделала и что могла сделать? У тебя в сердце
нашлось столько любви, чтобы простить…
Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек,
не понимал всего безумия такого отношения к жене. Он
не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него
находились его чувства к семье, т. е. к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к желе. «А! молодой человек!» обращался он к нему.
С следующего дня, наблюдая неизвестного своего друга, Кити заметила, что М-llе Варенька и с Левиным и его женщиной
находится уже в тех отношениях, как и с другими своими protégés. Она подходила к ним, разговаривала, служила переводчицей для женщины,
не умевшей говорить ни на одном иностранном языке.
Никто
не знал, какой она религии, — католической, протестантской или православной; но одно было несомненно — она
находилась в дружеских связях с самыми высшими лицами всех церквей и исповеданий.
Сначала княгиня замечала только, что Кити
находится под сильным влиянием своего engouement, как она называла, к госпоже Шталь и в особенности к Вареньке. Она видела, что Кити
не только подражает Вареньке в её деятельности, но невольно подражает ей в её манере ходить, говорить и мигать глазами. Но потом княгиня заметила, что в дочери, независимо от этого очарования, совершается какой-то серьезный душевный переворот.
И Левину и молодому малому сзади его эти перемены движений были трудны. Они оба, наладив одно напряженное движение,
находились в азарте работы и
не в силах были изменять движение и в то же время наблюдать, что было перед ними.
Он видел, что сложные условия жизни, в которых он
находился,
не допускали возможности тех грубых доказательств, которых требовал закон для уличения преступности жены; видел то, что известная утонченность этой жизни
не допускала и применения этих доказательств, если б они и были, что применение этих доказательств уронило бы его в общественном мнении более, чем ее.
И он
не без внутренней гордости и
не без основания думал, что всякий другой давно бы запутался и принужден был бы поступать нехорошо, если бы
находился в таких же трудных условиях.
Левину невыносимо скучно было в этот вечер с дамами: его, как никогда прежде, волновала мысль о том, что то недовольство хозяйством, которое он теперь испытывал, есть
не исключительное его положение, а общее условие, в котором
находится дело в России, что устройство какого-нибудь такого отношения рабочих, где бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть
не мечта, а задача, которую необходимо решить. И ему казалось, что эту задачу можно решить и должно попытаться это сделать.
Кроме того, беда одна
не ходит, и дела об устройстве инородцев и об орошении полей Зарайской губернии навлекли на Алексея Александровича такие неприятности по службе, что он всё это последнее время
находился в крайнем раздражении.
Левин продолжал
находиться всё в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем
не нужно, что всё делается и сделается для него другими.
Теперь, в том чувствительном ко всему, размягченном состоянии духа, в котором он
находился, эта необходимость притворяться была Левину
не только тяжела, но показалась совершенно невозможною.
«Разумеется,
не теперь, — думал Левин, — но когда-нибудь после». Левин, больше чем прежде, чувствовал теперь, что в душе у него что-то неясно и нечисто и что в отношении к религии он
находится в том же самом положении, которое он так ясно видел и
не любил в других и за которое он упрекал приятеля своего Свияжского.
— Если поискать, то
найдутся другие. Но дело в том, что искусство
не терпит спора и рассуждений. А при картине Иванова для верующего и для неверующего является вопрос: Бог это или
не Бог? и разрушает единство впечатления.
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он
не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде
не больно и что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету. Как ни безнадежен он был, как ни очевидно было при взгляде на него, что он
не может выздороветь, Левин и Кити
находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы
не ошибиться, возбуждении.
—
Не потеря того, чего нет теперь,
не это, — продолжал Алексей Александрович. — Я
не жалею. Но я
не могу
не стыдиться пред людьми за то положение, в котором
нахожусь. Это дурно, но я
не могу, я
не могу.
Он отгонял от себя эти мысли, он старался убеждать себя, что он живет
не для здешней временной жизни, а для вечной, что в душе его
находится мир и любовь.
Анна теперь уж
не смущалась. Она была совершенно свободна и спокойна. Долли видела, что она теперь вполне уже оправилась от того впечатления, которое произвел на нее приезд, и взяла на себя тот поверхностный, равнодушный тон, при котором как будто дверь в тот отдел, где
находились ее чувства и задушевные мысли, была заперта.
Дарья Александровна заметила, что в этом месте своего объяснения он путал, и
не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что, раз начав говорить о своих задушевных отношениях, о которых он
не мог говорить с Анной, он теперь высказывал всё и что вопрос о его деятельности в деревне
находился в том же отделе задушевных мыслей, как и вопрос о его отношениях к Анне.
— Да, но ты
не забудь, чтò ты и чтò я… И кроме того, — прибавила Анна, несмотря на богатство своих доводов и на бедность доводов Долли, как будто всё-таки сознаваясь, что это нехорошо, — ты
не забудь главное, что я теперь
нахожусь не в том положении, как ты. Для тебя вопрос: желаешь ли ты
не иметь более детей, а для меня: желаю ли иметь я их. И это большая разница. Понимаешь, что я
не могу этого желать в моем положении.
Губернский предводитель, в руках которого по закону
находилось столько важных общественных дел, — и опеки (те самые, от которых страдал теперь Левин), и дворянские огромные суммы, и гимназии женская, мужская и военная, и народное образование по новому положению, и наконец земство, — губернский предводитель Снетков был человек старого дворянского склада, проживший огромное состояние, добрый человек, честный в своем роде, но совершенно
не понимавший потребностей нового времени.
Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют «madame» и по имени мужа. Неведовский делал вид, что он
не только равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что он счастлив и держит себя под уздцы, чтобы
не выразить восторга,
не подобающего той новой, либеральной среде, в которой все
находились.
Она благодарна была отцу за то, что он ничего
не сказал ей о встрече с Вронским; но она видела по особенной нежности его после визита, во время обычной прогулки, что он был доволен ею. Она сама была довольна собою. Она никак
не ожидала, чтоб у нее
нашлась эта сила задержать где-то в глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и
не только казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.
— Причина
не та, — сказала она, — и я даже
не понимаю, как причиной моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я
нахожусь совершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения? Напротив.
— Значит, по-моему, — сказал начинавший горячиться Левин, — что в восьмидесятимиллионном народе всегда
найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы — в шапку Пугачева, в Хиву, в Сербию…