Урок состоял в выучиваньи наизусть нескольких стихов из Евангелия и повторении начала Ветхого Завета. Стихи из Евангелия Сережа знал порядочно, но в ту минуту как он говорил их, он загляделся
на кость лба отца, которая загибалась так круто у виска, что он запутался и конец одного стиха на одинаковом слове переставил к началу другого. Для Алексея Александровича было очевидно, что он не понимал того, что говорил, и это раздражило его.
Неточные совпадения
Он был еще худее, чем три года тому назад, когда Константин Левин видел его в последний раз.
На нем был короткий сюртук. И руки и широкие
кости казались еще огромнее. Волосы стали реже, те же прямые усы висели
на губы, те же глаза странно и наивно смотрели
на вошедшего.
— А,
Костя! — вдруг проговорил он, узнав брата, и глаза его засветились радостью. Но в ту же секунду он оглянулся
на молодого человека и сделал столь знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, как будто галстук жал его; и совсем другое, дикое, страдальческое и жестокое выражение остановилось
на его исхудалом лице.
И знаешь,
Костя, я тебе правду скажу, — продолжал он, облокотившись
на стол и положив
на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как звезды, масляные, добрые и сонные глаза.
— Это кто? Какое жалкое лицо! — спросил он, заметив сидевшего
на лавочке невысокого больного в коричневом пальто и белых панталонах, делавших странные складки
на лишенных мяса
костях его ног.
И то, что это я,
Костя Левин, тот самый, который приехал
на бал в черном галстуке и которому отказала Щербацкая и который так сам для себя жалок и ничтожен, — это ничего не доказывает.
— Так вы нынче ждете Степана Аркадьича? — сказал Сергей Иванович, очевидно не желая продолжать разговор о Вареньке. — Трудно найти двух свояков, менее похожих друг
на друга, — сказал он с тонкою улыбкой. — Один подвижной, живущий только в обществе, как рыба в воде; другой, наш
Костя, живой, быстрый, чуткий
на всё, но, как только в обществе, так или замрет или бьется бестолково, как рыба
на земле.
— Да нет,
Костя, да постой, да послушай! — говорила она, с страдальчески-соболезнующим выражением глядя
на него. — Ну, что же ты можешь думать? Когда для меня нет людей, нету, нету!… Ну хочешь ты, чтоб я никого не видала?
—
Костя будет очень рад. Он пошел
на хутор. Ему бы пора прийти.
— Нет, папа, он очень милый, и
Костя его очень любит, — как будто упрашивая его о чем-то, улыбаясь сказала Кити, заметившая выражение насмешливости
на лице отца.
«Верно, разговорились без меня, — думала Кити, — а всё-таки досадно, что
Кости нет. Верно, опять зашел
на пчельник. Хоть и грустно, что он часто бывает там, я всё-таки рада. Это развлекает его. Теперь он стал всё веселее и лучше, чем весною».
«Какой же он неверующий? С его сердцем, с этим страхом огорчить кого-нибудь, даже ребенка! Всё для других, ничего для себя. Сергей Иванович так и думает, что это обязанность
Кости — быть его приказчиком. Тоже и сестра. Теперь Долли с детьми
на его опеке. Все эти мужики, которые каждый день приходят к нему, как будто он обязан им служить».
— Дядя
Костя! И мама идет, и дедушка, и Сергей Иваныч и еще кто-то, — говорили они, влезая
на тележку.
— Позвольте вам доложить, Петр Александрыч, что как вам будет угодно, а в Совет к сроку заплатить нельзя. Вы изволите говорить, — продолжал он с расстановкой, — что должны получиться деньги с залогов, с мельницы и с сена… (Высчитывая эти статьи, он кинул их
на кости.) Так я боюсь, как бы нам не ошибиться в расчетах, — прибавил он, помолчав немного и глубокомысленно взглянув на папа.
Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал
на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств.
На костях его плеч висел широкий пиджак железного цвета, расстегнутый на груди, он показывал сероватую рубаху грубого холста; на сморщенной шее, под острым кадыком, красный, шелковый платок свернулся в жгут, платок был старенький и посекся на складках.
И бегут, заслышав о набеге, // Половцы сквозь степи и яруги, // И скрипят их старые телеги, // Голосят, как лебеди в испуге. // Игорь к Дону движется с полками, // А беда несется вслед за ним: // Птицы, поднимаясь над дубами, // Реют с криком жалобным своим, // По оврагам волки завывают, // Крик орлов доносится из мглы — // Знать,
на кости русские скликают // Зверя кровожадные орлы; // На щиты червленые лисица // Дико брешет в сумраке ночном…
Неточные совпадения
Какой-то Шекспир сидел
на чернильнице;
на столе лежала щегольская ручка слоновой
кости для почесыванья себе самому спины.
Казалось, она вся походила
на какую-то игрушку, отчетливо выточенную из слоновой
кости; она только одна белела и выходила прозрачною и светлою из мутной и непрозрачной толпы.
— Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь
кости и могилы — все вам остается, перевод только
на бумаге. Ну, так что же? Как же? отвечайте, по крайней мере.
Он подошел к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью,
на слоновой
кости. Это был портрет хозяйкиной дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела идти в монастырь. С минуту он всматривался в это выразительное и болезненное личико, поцеловал портрет и передал Дунечке.
Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему
на руках и ногах
кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, — ничто, похожее
на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.